В случае же скрытой либеральной цензуры существующие литературные институты воспринимаются как проводники чужих идеологий и вообще теряют легитимность в глазах общества. Это провоцирует раскол: одни читатели уходят в национал-патриотическую нишу, другие – в либеральную, лишая надсистему общего культурного кода.
Скандал вокруг премии «Большая книга», которую консервативные авторы обвиняют в продвижении «западных ценностей», показал, что даже формально нейтральные институты становятся мировоззренческим ристалищем.
Существующие крупные литературные премии, таким образом, давно превратились в окопы серой зоны, где вместо диалога о текстах «прилетают» фугасы ярлыков и с одной, и с другой стороны.
Блокируя «социальные лифты» для новых идей, цензура лишает общество умозрительного опыта.
Литература – это относительно безопасная лаборатория социальных экспериментов. Запрещая «неудобные» темы (гомосексуализм и пр., насилие в семье, коррупция, наркомания и так до бесконечности, согласно очередной фантазии депутатов или чиновников), цензура лишает общество инструмента и пространства для проработки проблем и поиска решений. Пропадает скрепляющая надсистему осознанная правильность выбранного пути. Допускаю, что есть книги, в которых всевозможные сексуальные или социальные девиации не просто трактуются как норма в рамках пространства литературной формы, но и активно продвигаются вовне. Может ли читатель быть индуцирован подобным влиянием? Скорее нет, чем да. Есть, конечно, ничтожное количество элементов системы, которые склонны к ненормальному функционированию, т. е. к созданию противоестественных для связей внутри надсистемы, которые теоретически могут привести к процессу сродни неконтролируемому делению раковых клеток и гибели всей надсистемы. Именно для того, чтобы количество таких ненормально функционирующих элементов искусственно не увеличивалось во времени, допустимо ограничение доступа несовершеннолетних к деструктивному относительно перспективы создания социальных связей в пределах нормы. Что касается дееспособной аудитории, то вряд ли цензурная «диета» сможет этому помешать, отсекая высокие частоты описания девиантного поведения. Лучше знать и понимать, что мы конкретно лечим, а не просто бегать со скальпелем, срезая некротизированную плоть.
В конце девяностых прогремела книга Баяна Ширянова (псевдоним Кирилла Воробьёва) «Низший пилотаж». Это «наркоманская сага», написанная от лица не просто наркомана, а натурального «торчка», распадающейся личности в иллюзии распадающегося мира. Персонаж романа не то чтобы не осуждает приём наркотиков, он его активно пропагандирует. Но даже колеблющийся в искушении попробовать человек после прочтения этой книги сделает вывод: «Только не это! Никогда! Никаких наркотиков!» Ровно по тому же принципу действует книга и снятый по ней фильм «На игле» (Trainspotting) Ирвина Уэлша.
Если запретить обществу болеть, то болезнь без диагноза и прививки от культуры только прогрессирует и ведёт к распаду связей внутри всех систем.
И, наконец, цензура провоцирует «культурную стагнацию», а за ней следом – стагнацию общества и описываемый нами процесс предколлапса.
Запрещая эксперименты с формой и содержанием, государственная, узаконенная цензура консервирует литературу в рамках «проверенных» шаблонов. Это отпугивает талантливых авторов и читателей, убивая инновации.
Цензура превращает литераторов в таксидермистов: они набивают тексты опилками «одобренных» смыслов, населяя пространство литературы пронафталиненными чучелами. Этим любили и любят декларативно заниматься некоторые функционеры Союза писателей России, не в обиду это будет сказано всему многоликому объединению писателей, среди которых есть и смелые новаторы, и бережливые традиционалисты.
В 1990-е либеральные издательства (например, «Вагриус») активно продвигали постмодернистскую прозу (Владимир Сорокин, Виктор Пелевин), игнорируя традиционалистов, уже упомянутых ранее в качестве примера авторов «деревенской школы» (Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Василий Белов). Это привело к расколу: консервативные читатели отвернулись от «новой литературы», видя в ней издевательство над традициями, а либеральные – от классики, считая её «совковым анахронизмом».
Система (литература как целое) потеряла роль медиатора между группами, усугубив социальный раскол, т. е. послужила разрыву связей между элементами сложившейся иерархической структуры общества.