Грустно, конечно, если от нашей усадебки через полвека останутся заросшее крапивой пятно и следы фундаментов от избушки и бани.
На месте. Никого, слава богу. Ни с кем не надо здороваться, отвечать на вопросы и задавать самому из вежливости. Пусто, тихо, только вода шумит на водопаде.
Заводь крошечная. Метров пятнадцать вдоль течения и метров десять в ширину. Этакая лужа, но, кажется, глубокая: поднимал поплавок выше своего роста, и всё равно он стоял торчком, а не лежал на воде.
Правда, строго говоря, заводью можно считать малую часть лужи: по центру идёт поток, брошенную туда снасть уносит в считаные секунды, и нужно постоянно перебрасывать. Иногда за эти секунды хватает сорожка или окунёк.
Вдоль берега вода течёт в обратном направлении, словно запутавшись, где у реки низовье, где верховье. Если бросить на стремнину щепку, она, скорее всего, вернётся сюда и будет так кружиться несколько раз, пока не попадёт в ту струю, что умчит её дальше, в сторону Знаменки, Лугавского. Может, и до Енисея, минуя пруды и плотины, она доберётся.
Как попала сюда речная рыба: пескари, окуни, сорога? Вряд ли их запустили искусственно (в отличие от карасей и карпов). Наверное, живут с давних времён, когда Лугавка была свободна.
Вытаскиваю крючок из поплавка-пробки, распускаю обмотанную вокруг удилища леску, встряхиваю банку с червями.
Черви лежат на дне, чистенькие, розовые. Приклеились чем-то там своим к стеклу. Достаю одного, и он сразу начинает извиваться, как крошечная змейка. Кое-как насаживаю его головой на крючок. Если насаживать задней частью, черви начинают распадаться на части. В Туве я такого не помню, а здесь они во всём какие-то слишком активные. Может, вид другой.
Со школы, а может, с детского сада осталось: если разделить дождевого червя на десять частей, будет десять червей. Только недавно с помощью всё того же Интернета узнал: неправда. Даже из двух частей останется жить только та, где голова. Вторая просуществует некоторое время, рана может зарасти, но эта часть умрёт от голода, так как новой головы не образуется. Да и если та, где голова, будет слишком короткой, без жизненно важных органов, она тоже не выживет…
Но всё же способность ящериц, морских звёзд, червей выращивать утраченные части поражает. Мы как-то к этому привыкли – привыкли об этом знать, – а ведь это чудо природы.
Вот у человека бы так… Впрочем, человек додумался до протезов. Кажется, всё научились протезировать, и нынешняя война наверняка поспособствует прогрессу в этой области. Да, каждая война, как правило, стимулирует развитие наук, внедрение изобретений да и сами изобретения. Война заставляет мыслить быстрее.
Но всё равно потерявшие ноги, руки останутся инвалидами. На всю их дальнейшую жизнь.
Вспомнилось… Маме нужно было раз в несколько лет проходить медосмотр для подтверждения и продления инвалидности. И однажды она оказалась в очереди с женщиной, которой когда-то ампутировали руку из-за болезни. Не помню какой… И женщина, смеясь, рассказала, что во время медосмотров ей каждый раз измеряют культю. «Что, думают, что ли, что отрастает?» Мама так и сказала – «смеясь». Да, люди часто о самом жутком говорят, смеясь.
Не отрастают ни руки, ни ноги, ни удалённый кишечник, ни выбитый глаз…
Червяк большой, пескарям и сорожкам, которые здесь водятся, его не заглотить целиком. Поэтому отщипываю то, что не наделось на крючок, бросаю в банку. Та же часть, на крючке, крутится, пытается сползти. Хорошо, такого энергичного рыбы должны скорее заметить.
Забросил. Держу удилище в левой руке, втиснув его конец под мышку, а правой лезу в карман, вытягиваю из пачки сигарету. Зажимаю губами, потом достаю зажигалку. Закуриваю.
Поплавок кружит на небольшом пространстве. Это как раз центр тихой части заводи (хотя звучит, конечно, странно: «тихая часть заводи»), здесь небольшой водоворот, и обычно в этой точке лучше всего клюёт сорожка. Может быть, стоит стайка и ждёт, когда вода принесёт еду. Но пока ничего. Поплавок кружит и кружит. Усыпляюще плавно.
Сигарета докурена до фильтра. Сбиваю уголёк, фильтр кладу в карман штормовки. Как-то неудобно кидать на землю, хотя окурков на ней полно – место истоптанное, повсюду следы рыбаков: консервные банки из-под червей, бутылки, пакеты, даже влажные салфетки… Сейчас кидать неудобно, в первый день – потом, знаю, буду. А пока я гость, я подсознательно – а теперь, осознав это, сознательно – боюсь, что, если поведу себя слишком беспардонно, место меня не примет, начнутся неприятности…
Через пяток минут перебрасываю снасть немного левее, ближе к берегу, где проходит обратное течение. Там тоже, бывает, клюёт. Жду, наблюдаю за медленно двигающимся к стремнине-перекату поплавком. Вот он уже передо мной, вот правее, и – уже скачет по воде прочь.