Вдруг раздался глухой удар, я подняла глаза — слева в небе над рекой столкнулись два летуна. Поблескивая под лучами утреннего солнца, в воздухе кружились белые и черные перья. Летун с черными крыльями сумел сразу восстановить равновесие и помчал дальше вниз по течению, а другой, с белыми крыльями, описав большую дугу, упал в мутную бурлящую воду. Однако его крылья, похоже, были оснащены системой отслеживания, и почти тут же на место происшествия явилась служба спасения и выловила пострадавшего из воды огромной сетью. Хотя мужчина непрерывно сыпал проклятиями, даже издалека было ясно, что он занимает высокую должность. В его крылья наверняка встроена функция предотвращения столкновений, но и она далеко не всегда помогает. Возможность летать на работу задумана как привилегия только для начальников высшего звена, однако в последнее время резко выросло число нелегальных летунов, и многие из них пренебрегали всеми правилами безопасности. Я много раз видела, как два летуна чуть не врезались друг в друга, но до столкновений не доходило, а теперь я стала понимать, почему все больше летунов надевают на голову дорогие китайские сковороды-воки. Так что по утрам в Индии можно наблюдать поистине уникальное зрелище — слияние технологий и смекалки.
Как во сне, когда сомневаешься в реальности происходящего, я стояла в толпе на мосту, уже позабыв, чего именно жду. Слева от меня вдруг возник молодой человек, и я смотрела на охряную реку Адьяр, выглядывавшую между его силуэтом и экраном мобильного телефона, от которого он не отводил взгляд. Неужели там, где кончается эта бурая вода, действительно океан? Деварадж, не обращая внимания на шум вокруг, продолжал работать: он снова наклонился, запустил руку в вековую грязь и вытащил что-то на тротуар у моих ног.
На этот раз находка была значительно меньше. Я подняла ее и стерла грязь. Это оказалась старая, почерневшая монета. Видимо, ее носили как кулон, потому что монета висела на тонкой цепочке.
— Это памятная монета с выставки в Осаке, сэнсэй, — раздался совсем рядом чей-то голос.
Я удивленно подняла глаза — неподалеку в толпе Деварадж орудовал граблями, но стоял ко мне спиной, да и голос был необычный, производила его не вибрация голосовых связок. Вдруг в моем сердце, заставляя его трепетать, зазвучало послание: «В детстве я довольно долго проводил большую часть года, разъезжая по разным городам и селам в грузовичке с отцом и медвежонком в клетке. Вообще представления — сезонная работа, но, например, если в Южной Индии в октябре и ноябре сезон дождей, то на севере сухо, поэтому иногда поездки получались весьма долгими. Как правило, выгоднее всего выступать на крупных фестивалях, поскольку на них люди охотнее тратят деньги. Хотя от года к году даты могут меняться, в Южной Индии больше всего заработать удается во время Дивали, индуистского праздника огней в октябре или ноябре, и на Понгал, праздник урожая в январе, а на север мы иногда ездили в марте, на весенний фестиваль Холи. Насколько я помню, в крупных городах мы почти не бывали. Там на выступления собирается много людей, однако большинство из них приходит просто поглазеть, а вот за жилье нужно отдать немаленькую сумму. Поэтому отец предпочитал ездить по провинциальным городишкам и селам, что, разумеется, тоже не гарантировало солидных барышей. До созревания урожая у людей не было денег, поэтому мы не давали представлений, возвращались домой, и отец находил работу у знакомых. Я тоже подрабатывал, выполняя поручения зажиточных соседей — например, присматривал за детьми. Однажды мы провели в отъезде целый год. Тогда обострился конфликт в Кашмире, и в деревне, куда мы приехали с представлением, один богатый фермер попросил отца помочь с хозяйством, поскольку трое сыновей ушли служить и не вернулись, рабочих рук не хватало. Мама в это время работала служанкой у колдуньи в нашей родной деревне. Она никогда не сопровождала отца в поездках. Мои отец и мать родом из одной деревни. Их семьи не одобрили их брак, поэтому, когда отцу было двадцать лет, а матери восемнадцать, они сбежали. Сегодня обстановка не особенно изменилась, но в прошлом было принято жениться исключительно по согласованию с родителями, а влюбленность считалась безнравственной. Несмотря на это, многие решались на побег, навлекая позор на всю свою семью. От их родственников все отворачивались, встречая на улице, с ними прекращали разговаривать и больше не приглашали на важные деревенские собрания или свадьбы. Считается, что для детей естественно подчиняться, а родители, которые не способны добиться послушания, сами приносят всевозможные несчастья. До сих пор нередко доходит до того, что родители или братья и сестры влюбленных, сбежавших из дома, находят и убивают обоих. Это называют „самман хатейя“,то есть „убийства чести“, и виновные почти никогда не предстают перед судом. Мои родители сбежали потому, что в их деревне все жители считались братьями и сестрами, а браки между ними были запрещены с древних времен. Но это еще не все. Родители отца наотрез отказались одобрить их брак, поскольку мою мать когда-то бросили. Когда мама появилась на свет и стало ясно, что родилась девочка, повитуха выбросила ее из окна. В Индии это не редкость. Например, сейчас здесь запрещено законом определять пол ребенка с помощью УЗИ, иначе многие родители, узнав, что у них дочь, прерывали бы беременность. Впрочем, и это не всегда спасает: новорожденных девочек частенько топят в реке, или выбрасывают в мусорный бак, или травят крысиным ядом, или попросту оставляют умирать от голода в запертой комнате. Сыновья становятся кормильцами семьи, а дочери не только не в состоянии заботиться о родителях, но и должны иметь большое приданое для замужества. Но вернемся к моей истории. Мать моей матери, то есть моя бабушка, измученная тяжелыми родами, задремала, но на рассвете она проснулась и пошла справить нужду. Выглянув из окна, она увидела несколько перезрелых плодов папайи, упавших с дерева, а среди них что-то шевелилось. Она присмотрелась, и в слабом утреннем свете показалось крохотное тельце ребенка, цеплявшегося за папайю. Младенец, будто приняв спелый плод за грудь матери, жадно слизывал сок из трещины на шкурке. Бабушка сжалилась над ребенком, подняла, отнесла в дом и уговорила семью его оставить. Три месяца спустя на ноге девочки сделали татуировку. Это местный обычай — многие родители делают татуировки дочерям в надежде, что ребенок вырастет здоровым и в следующей жизни переродится мужчиной. Кто мог знать, что в судьбе матери татуировка сыграет роковую роль? В деревне был один западный врач, но прием у него и лекарства стоили немалых денег, поэтому большинство жителей деревни полагались на народных целителей, которые практиковали народную медицину вперемешку с магическими обрядами. У такого целителя моя мать и работала с малых лет служанкой. Она никогда не училась в школе, однако была сообразительной: мгновенно запоминала лечебные свойства разных трав и умела собирать, измельчать, высушивать и обрабатывать растения для снадобий, поэтому ее высоко ценили. После побега с моим отцом, когда я подрос, мама начала работать у деревенской знахарки. Целительница по имени Хена не отпускала маму от себя ни на минуту — настолько глубокими оказались мамины знания. В деревне Хену за глаза называли ведьмой, поэтому вполне вероятно, что она имела дело с темной магией. С другой стороны, ей доверяли больше других целителей, и с любыми недугами или жизненными невзгодами шли к Хене. Хотя мама никогда не ездила с отцом, она непременно давала ему с собой мешочек с целебными травами, ведь, как гласит индийская пословица, богам помолись, но и про лекарства не забывай. Если у меня начинался жар, мамины снадобья помогали безотказно.