Слезы наполняют мои глаза, затуманивая зрение.
— У меня гормоны бушуют, — шепчу я.
— Черт возьми. — Он протягивает руку через свечи, чтобы провести большим пальцем по моей щеке. — Я надеялся, что ты плачешь из-за моей пламенной речи.
— В том числе.
Кит тихо смеется, еще раз касаясь моей щеки, прежде чем убрать руку.
Он больше ничего не говорит, и я тоже. Но слова витают в воздухе до конца ужина.
— Бар? — С сомнением спрашиваю я.
После ужина Кит отвез нас в бар. И это даже не такой хороший бар, как тот, в котором я должна была встретиться с Перри несколько месяцев назад. Это забегаловка с мерцающим неоновым светом, заколоченным окном и без очереди на входе. В колледже я бы пошла туда за дешевым пивом.
— Увидишь. — Он тянет меня к выходу.
Неохотно я следую за ним.
Интерьер примерно такой, как я и ожидала. Стены украшают старинные спортивные сувениры. Бармен — седой пожилой мужчина с зубочисткой, торчащей из уголка рта. И мои пятки при каждом шаге прилипают к полу, как будто деревянные доски не мыли лет сто.
Сборище людей внутри — единственный сюрприз. Все столики и стулья вдоль бара заняты.
Я смотрю на Кита, пока он не переводит взгляд на меня. Он ухмыляется моему растерянному выражению лица, увлекая меня глубже в бар.
—…включено? Это включено? О, здорово, все работает.
Я отслеживаю звук до приподнятой сцены, которая находится в самой глубине бара. Сцена — это щедрый термин для обозначения платформы, поднятой на несколько дюймов выше остального пола, но микрофон, стул и пианино усиливают эффект. Мужчина средних лет стоит у микрофона, теребя провод, обмотанный вокруг подставки.
— По субботам они устраивают вечер открытого микрофона, — шепчет Кит мне на ухо. — Приветствуются любые музыкальные номера.
Осознание того, зачем мы здесь, приходит секундой позже.
— Что? Нет!
— Да. — Он направляет меня к одному из свободных столиков, ближайшему к сцене.
Никто не хотел садиться прямо перед сценой, и я тоже. Но Кит не спрашивает. Его хватка на моей руке уверенная и твердая, когда он ведет меня к центральному столику.
— Хочешь что-нибудь выпить? — спрашивает он, когда мы усаживаемся.
— То, что я хочу выпить недоступно для меня до мая. — Если я когда-нибудь решусь выступить на этой сцене, алкоголь мне бы значительно помог.
Кит наклоняется ближе.
— Давай, Коллинз. Сыграй для меня.
— И, — я составляю приблизительную оценку помещения, — еще перед пятьдесятью людьми?
— Ты играла для болешей публики.
Концерты в Йеле посещали сотни людей.
Но тогда все было по-другому. Я была одной из десятков выступающих студентов. И это было произведение, которое я репетировала неделями или даже месяцами. У меня даже нет с собой нот. Мне придеться играть по памяти, и кто знает, как это прозвучит?
Кроме Кита, все здесь чужие. Люди, которых я вряд ли когда-нибудь увижу снова. Глупо, что я озабочена тем, что они подумают. Но я перфекционист по натуре. Совершать ошибки или все испортить никогда не кажется естественным.
— Что самое худшее, что может случиться? — Спрашивает Кит, как будто читает мои мысли.
Может, и так. Он знает, что я не импульсивна и не безрассудна. Выпрыгнуть на сцену, чтобы выступить перед незнакомцами, — это то, что сделал бы он, но не я.
— Я облажаюсь , все будут смеяться, и мы никогда не сможем сюда вернуться.
— Тогда мы отправляемся домой. Когда ты снова сможешь пить, мы отправимся в один из тысячи других баров этого города вместо этого и его унизительных воспоминаний.
Я закатываю глаза.
— Ты смеешься надо мной.
— Я подбадриваю тебя, Монти. Ты не хочешь снова играть профессионально? Это нормально. Это твое решение, и я буду уважать его. Но я знаю, ты любишь играть. Так что играй.
Я прикусываю нижнюю губу, глядя на сцену. Мужчина все еще там. Теперь он стоит на коленях перед усилителем. Я смотрю, как он встает и возвращается к микрофону.
— Ладно, ребята, мы можем начинать. Вы знаете правила игры. Если вы здесь новичок и не знаете, кто первый пришел, тот и выступает первый. Максимум пять минут на выступление. Второе выступление, если сцена пуста, но не раньше. Веселой субботы. — Он спрыгивает с помоста и направляется к бару.