– Ты рано вернулся домой.
Я оглядываюсь через плечо и вижу приближающегося Баша. Он балансирует двумя коробками из-под пиццы, которые с грохотом роняет на мраморную стойку.
– Да. — Я беру бутылку воды, закрываю дверцу и открываю крышку коробки. Она пуста. Как и вторая.
– Мы можем заказать еще пиццу, – предлагает мой брат.
– Не-а, все в порядке. – Я откупориваю воду и выпиваю большую часть. – Во сколько ты завтра уезжаешь?
– Пока не знаю. Мама с папой приедут в полдень.
– Ладно.– Я провожу ладонью по заросшему щетиной подбородку. – Я иду спать.
– Серьезно? Еще даже не час ночи.
– Серьезно. Я устал.
– От работы? – С сомнением спрашивает Баш.
– Среди прочего. Кстати, огромное спасибо за то, что сделал для меня фотопроект Лили. Кажется, у меня необратимое повреждение зрения.
– Я не понимаю, как это возможно. Твои глаза были закрыты, а когда открыты – ты хмурился.
Я качаю головой и допиваю воду.
– Я не просил Лили делать фотографии, для протокола. Просто чтобы она прислала мне те, что сделала сама. Она также отправила их маме и папе. Мама могла бы использовать их на рождественской открытке в этом году.
– Замечательно, – растягиваю я слова.
– Хотя я предложил ей проведать тебя. Ты почти не был дома на этой неделе. Я волновался.
– Я в порядке, – заверяю я его. – Я просто был занят.
Баш кивает. Смотрит на плиту, потирая затылок.
– Как... как дела? Если честно.
Он спрашивает не просто как заботливый брат. Он спрашивает, потому что его фамилия тоже Кенсингтон.
Я делаю глубокий вдох и признаюсь:
– Мне нравится.
Испуганные глаза Баша встречаются с моими.
– Что?
– Мне нравится, – повторяю я. – Я думал, мне будет скучно или я буду просто номинальным руководителем. Но это захватывающе. Интересно. Утомительно, да, но в хорошем смысле этого слова.
– Значит, ты считаешь, что я должен...
– Наслаждайся оставшейся частью колледжа, – заканчиваю я. – А потом реши, хочешь ли ты бросить мне вызов за пост генерального директора.
Баш ухмыляется. Соревновательность с таким же успехом может быть синонимом фамилии Кенсингтон. Но я достаточно хорошо знаю своего брата, чтобы заметить облегчение и на его лице.
Лили выбрала другой путь. Он — как и я — ждал, чтобы увидеть, что от нас ожидают.
– Да, звучит заманчиво, – говорит он мне.
Я снова зеваю и решаю, что слишком устал, чтобы охотиться за едой. Я просто хочу спать.
– Увидимся завтра. Убедись, что собрал все вещи.
– Мы сделаем музыку потише, – кричит Баш мне вслед, когда я иду по коридору.
6
Я боюсь, что меня вырвет. Не потому, что мой желудок еще не полностью оправился от пищевого отравления на прошлой неделе, а потому, что это внезапно кажется безумной идеей.
Я собираюсь работать на Кита Кенсингтона. И мне некого винить, кроме себя и своей чертовой гордости. И Айзека. Я виню Айзека.
Изменять мне было достаточно плохо. Но переспать с моей начальницей? Это грех, который привел к этому конкретному затруднительному положению. В течение нескольких секунд я размышляю о том, чтобы разблокировать своего бывшего, просто чтобы снова его обругать. Мы не разговаривали с тех пор, как я узнала про его измену, и то, что я плюнула в него, больше не считаю достаточным наказанием.
Чье-то плечо касается моей левой руки, заставляя меня споткнуться. На мне мои самые красивые каблуки — самые лучшие, что у меня есть. Я проснулась в шесть утра, чтобы убедиться, что у меня есть время привести в порядок волосы и накрасится, прежде чем идти к остановке метро в двух кварталах отсюда.
Наблюдая за людьми, входящими в небоскреб, в котором расположены корпоративные офисы «Кенсингтон Консолидейтед» я все еще чувствую себя плохо одетой. Я среди костюмов, которые стоят четырехзначную сумму. Может быть, даже пятизначную.
Чей-то своенравный локоть задевает мою сумку, и я, наконец, двигаюсь вперед. Стоять неподвижно на нью-йоркском тротуаре – все равно что напрашиваться на то, чтобы меня толкнули, как кеглю для боулинга. Особенно в рабочее время.
Я сосредотачиваюсь на отдельных шагах — одна нога перед другой – по мере приближения к вращающимся дверям. Я выбираю центральную, которая вращается медленнее всего.
В вестибюле кажется градусов на двадцать прохладнее. Августовская жара перетекла в сентябрьскую, покрывая город липким слоем влажности, для нейтрализации которого вентиляционные системы работают сверхурочно. От них пот выступает на моей коже. Я подавляю дрожь, шагая к стойке регистрации так уверенно, как только могу на четырехдюймовых каблуках, с тающей уверенностью и растущим беспокойством.