Затем настал 1956 год. Группа пережила бури того катастрофического года и потерю многих – возможно, большинства – особо преданных и наиболее известных своих членов (например, подавляющего большинства сторонников демократии и рабочего движения), но в действительности более позднюю историю нельзя сравнивать с ситуацией 1946–1956 годов, тем более, что потребовалось много лет, прежде чем новое поколение историков-марксистов в каком-то числе вновь пришло в ряды коммунистической партии. Здесь не место для описания кризисов и конфликтов, которые потрясли британскую компартию в 1956–1957 годах, тем не менее, на один вопрос необходимо ответить: почему историки-коммунисты, независимо от того, вышли ли они впоследствии из партии, оказались столь заметными критиками официальной партийной позиции того времени? Ибо нет сомнения, что так оно и было. Комитет группы (заседавший 8 апреля 1956 года, через несколько дней после того, как съезд британской партии завершился без какого-либо публичного обсуждения вопроса о Сталине) в полном составе восстал против официального представителя, посланного к ним с обращением, и принял несколько резких критических резолюций [18]. После чего, насколько я помню, группа больше не выражала никаких коллективных мнений, и фактически всё больше раскалывалась, однако то, что многие из наиболее горячих критиков принадлежали к числу её членов – документально установленный факт. Три самых драматичных эпизода «противостояния» – публикация письма группы интеллектуалов в «New Statesman» и «Tribune» и «Доклад меньшинства о партийной демократии» на XXV съезде КП Великобритании – имели связь с историками-коммунистами (Сэвиллом, Томпсоном, Хилтоном, Хиллом, Хобсбаумом и другими), за что и подверглись публичным нападкам со стороны разного рода ортодоксальных приверженцев. Эти споры сами теперь часть истории, и нет необходимости здесь их возобновлять.
Без сомнения, историкам, – как, наверное, самой активной и наиболее процветающей группе коммунистических интеллектуалов, которые, в отличие от учёных-естественников не испытали потрясения от дела Лысенко и, в отличие от литераторов, были лишь незначительно задетые дебатами вокруг Кристофера Кодуэлла – следовало включиться в полемику. Они ощущали себя главной мишенью для нападок на неуравновешенных и сомневающихся интеллектуалов, начавшихся сразу после XX съезда КПСС и осуществляемых некоторыми официальными представителями и верными сторонниками; что было несправедливо, поскольку в подавляющем большинстве группа историков состояла из тех, кто пережил массовое бегство лиц, временно примкнувших к коммунистам после 1939 года, и распад после 1945 года. Чувство негодования нашло своё выражение на собрании 8 апреля 1956 года, но это не объясняет, почему критика получила более широкое распространение у историков, нежели в других группах.
Дело в том, что историки неизбежно противились ситуации не только как частные лица и коммунистические активисты, но и, так сказать, в своём профессиональном качестве, ибо важнейший вопрос о Сталине имел буквально историческое значение: что именно случилось и почему произошедшее оказалось скрытым. Более того, как сразу стало ясно из дискуссии, утаивание советской истории невозможно было отделить от вопроса, почему не затрагивались другие части современной истории – не в последнюю очередь такие горячо обсуждаемые эпизоды в истории британской компартии, как «Третий период» и 1939–1941 годы. (Оба вопроса поднимались на встрече 8 апреля.) На самом деле – и что ещё более важно – такие неудачи ставили вопрос первостатейной важности о том, как марксистам следует реагировать на события современной истории и реальности. Как выразился один критик на том же заседании: «Мы воспринимаем советские статьи о современной истории так, как не воспринимали их в предыдущие столетия. Мы перестали быть историками по отношению к истории КПСС или текущих событий, или стали циничными… Мы должны стать историками и в том, что касается современности». Более того, отказ от исторического подхода не обращён только в прошлое. Как утверждал другой критик, недостаточно просто приветствовать то, что КПСС сотворила на XX съезде: «Мы не знаем, мы можем только одобрять политику, но историки опираются на факты». И, как выразился главный критик, нападки Хрущёва на «культ личности» – это не анализ самого явления. Мы даже не знали, было ли правдой то, что говорилось о Сталине, ибо сказанное воспринималось только на веру.