Скромный, но практически незамеченный разрыв между поколениями новобранцев отделял эту группу от притока послевоенных студентов, уменьшившийся в годы «холодной войны», хотя пополнение (особенно из Баллиола) никогда полностью не прекращалось. Большинство новых членов влились в неё как аспиранты, но последний и самый молодой из новобранцев до 1956 года, Рафаэль Сэмюэл (ныне из Раскин-колледжа и «Исторической мастерской»), фактически начал посещать собрания ещё школьником. Однако в те времена люди, серьёзно интересующиеся историей, автоматически не задумывались о карьере в университете, поскольку вакансий было мало, если не считать связанные с университетами факультеты для обучения взрослых, куда поступали наиболее способные, например покойный Генри Коллинз, Лайонел Манби (оба выпускники Оксфорда), Е. П. Томпсон и – покинувший рады компартии после войны – Рэймонд Уильямс (оба выпускники Кембриджа). Ещё большее число пошло работать школьными учителями, по крайней мере на какое-то время. Для тех, кто не успел занять академическую должность до весны 1948 года, когда появились чёрные списки времён «холодной войны», шансы на преподавание в университете в течение следующих 10 лет оказались практически нулевыми. Тем не менее, ядро марксистских историков, работающих в университетах и в сфере обучения взрослых, не прекратило существование, и это, как справедливо предполагает Джон Сэвилл, помогло группе сохранить прочную преемственность в последующие трудные годы.
Ко всем студентам и выпускникам университетов присоединилась разнородная группа людей (как правило, старшего возраста), которые кроме членства в партии и преданности марксизму и истории имели мало общего. Некоторые из них принимали участие в работе группы с непоколебимой преданностью и усердием, например, Альфред Дженкин, его давний казначей, который теперь ушёл из Британского музея в свой родной Корнуолл. Другие работали постоянно, например, Джек Линдсей, чья энциклопедическая эрудиция и постоянно бурлящий котёл идей находили свой выход в дискуссиях, – от классической античности и вплоть до XX века. Для некоторых группа стала пусть не образом жизни, но небольшим делом, а вдобавок – дополнительным средством проведения досуга. Большинство же связывала ещё и дружба.
То были люди, которые пробирались, обычно по выходным, по сырым, холодным и слегка туманным утренним улицам Клеркенвелла к дому Маркса или к верхнему залу ресторана «Гарибальди» на Лэйстолл-стрит, вооружённые копиями повесток дня, «тезисами» или краткими доводами для предстоящих дебатов. Атмосферу в Саффрон-Хилл, Фаррингдон-Роуд и Клеркенвелл-Грин в первые 10 послевоенных лет нельзя назвать ни праздной, ни слишком гостеприимной. Физический аскетизм, интеллектуальное возбуждение, политическая страсть и дружба – вот, вероятно, то, что пережившие те годы помнят лучше всего, но также и чувство равенства. Некоторые из нас знали о каком-то предмете или периоде больше, чем другие, но все мы в равной степени становились исследователями малоизвестной территории. Мало кто воздерживался от участия в полемике, ещё меньше – от критики, и никто не решался принять критику.
История, как и любовь, – это то, что, как думается, мы узнаём, когда становимся взрослыми. Более того, история – полноценная составляющая рабочего движения, поскольку его идеологическая традиция и преемственность во многом опираются на коллективную память о прежней борьбе. История – ядро марксизма, хотя некоторые современные школы марксистов, похоже, думают иначе. Для нас и для партии история – развитие капитализма до его современной стадии, особенно в нашей стране, которую изучал сам Маркс, – включила в повестку дня нашу борьбу и гарантировала нашу окончательную победу. Некоторые из нас даже чувствовали своё призвание как личности. Где бы мы, как интеллектуалы, находились, что бы случилось с нами, если бы не опыт войны, революции и депрессии, фашизма и антифашизма, окружавшие нас в юности? Таким образом, наша работа как историков оказалась встроенной в нашу марксистскую работу, которая, как мы полагали, подразумевала членство в коммунистической партии. Последнее неотделимо от нашей политической приверженности и деятельности. В конечном итоге именно чувство единства между нашей работой как историков-коммунистов привело к кризису 1956–1957 годов, поскольку именно среди историков недовольство реакцией партии на речь Хрущёва на XX съезде КПСС впервые вышло на первый план. Как результат, многие наиболее активные и видные члены группы ушли или были исключены из партии, хотя, к счастью, личные отношения между ушедшими и оставшимися в целом не нарушились. Как бы то ни было, группа продолжала существовать – и в последние годы претерпела возрождение – 1956 год, несомненно, ознаменовал конец эпохи.