Никакого шороха не было, но мисс Нейман вдруг стало страшно, хотя раньше она никогда не боялась темноты.
– А что, если он теперь осмелится… Боже мой!
И тут же добавила тоном, в котором звучала нотка непонятного разочарования:
– Нет, не осмелится он… Нет…
Однако страх мучил ее все сильнее. «Как же не бояться ночью одинокой женщине? – думала она. – Будь в квартире мужчина, было бы безопаснее… Вот говорят о каких-то убийствах в нашей округе (ни о каких убийствах мисс Нейман не слышала)… Я уверена, что и меня здесь когда-нибудь прикончат… Ах, этот Каске! Этот Каске! Отрезал мне все пути… Надо будет все-таки поразузнать насчет развода…»
С такими мыслями она ворочалась без сна на своей широкой американской кровати и в самом деле чувствовала себя очень одинокой.
Вдруг она опять так и подскочила. На этот раз она испугалась не без причины: в ночной тишине ясно слышался стук молотка.
– Иисусе! – вскрикнула мисс Нейман. – Это добираются до моей лавки! Соскочив с постели, она подбежала к окну и, выглянув наружу, сразу успокоилась. При свете месяца на противоположной стороне улицы видна была приставленная к двери лестница и на ней мощная фигура Ганса. Он молотком выбивал гвозди, на которых держалась вывеска с обезьяной.
Мисс Нейман тихонько отворила окно.
«Ага, обезьяну он все-таки снимает! Это благородно c его стороны!» Она вдруг почувствовала, что сердце у нее тает.
Ганс осторожно вытащил гвозди, и жестяная вывеска загремела, падая на землю. Потом он слез, оторвал рамку, а жестяной лист свернул в трубку и принялся передвигать лестницу на место.
Мисс Нейман не сводила с него глаз. Ночь была тихая, теплая…
– Мистер Ганс! – неожиданно прошептала девушка.
– А, вы не спите? – так же тихо отозвался Ганс.
– Нет. Добрый вечер!
– Добрый вечер, мисс!
– Что это вы делаете?
– Да мартышку снимаю.
– Вот за это спасибо, мистер Ганс!
Минута молчания.
– Мистер Ганс! – зашелестел снова девичий голос из окна.
– Что, мисс Лора?
– Нам надо столковаться насчет развода.
– Надо, надо, мисс Лора.
– Завтра?
– Ну, хотя бы завтра.
Снова пауза. Месяц смеется на небе, собаки затихли, не лают.
– Мистер Ганс!
– Что, мисс Лора?
– Ведь мне же необходимо развестись поскорее…
Это было сказано меланхолическим тоном.
– Мне тоже, мисс Лора!
Голос Ганса звучал уныло.
– Вы сами понимаете, этого нельзя откладывать…
– Да, лучше не откладывать.
– И чем скорее мы с вами все обсудим, тем лучше.
– Можно бы и сейчас…
– Если вы позволите…
– Так приходите сюда, ко мне!
– Хорошо, вот только оденусь.
– Не нужно, к чему эти церемонии?..
Дверь внизу отворилась, Ганс исчез в темноте, но через минуту он был уже в теплой и уютной девичьей спаленке. Мисс Лора в белом пеньюаре была восхитительна.
– Слушаю вас, мисс, – сказал Ганс дрогнувшим голосом, звучавшим удивительно мягко.
– Видите ли… я очень хотела бы развестись, но… Ах, боюсь, как бы нас кто-нибудь не увидел с улицы…
– Да ведь здесь темно, – возразил Ганс.
– Ах да, правда…
Затем началось совещание о разводе… Но это уже выходит за рамки моего рассказа.
И в Страк-Ойл-Сити снова воцарилось спокойствие.
Гастон Леру
Лилипут
Это было года два назад, в Парижском летнем цирке. Я не торопился занять свое место и болтал со знакомой наездницей в маленькой ложе за кулисами, где артистки обыкновенно выжидают момент своего вызова на сцену. Мадмуазель Эрминия весело рассказывала мне одно из своих недавних приключений, как вдруг, где-то неподалеку послышался громкий спор. Спорили два голоса: один, напоминавший глубокую октаву соборного певчего; другой – принадлежавший, казалось, ребенку, совсем детский, нежный и звонкий.
Я приложил палец к губам и начал с любопытством прислушиваться.
– Это опять Лилипут ссорится с Германом, сказала, улыбаясь, моя приятельница. – Они вечно ссорятся между собою.
– Кто это – Лилипут?
– Наш карлик; тот, который одет в костюм почтальона и правит запряжкою наших пони.
– А Герман?
– Великан – громадный детина в 7 футов 5 дюймов. Его пришлось поместить в конюшню, потому что все наши ложи оказались для него слишком низкими. Лилипут и Герман ужасно завидуют друг другу. Послушайте, как они перебраниваются. Эго иногда бывает очень интересно.
В этот момент раздался голос режиссера, призывавший мадмуазель Эрминию на сцену, и я поспешил последовать ее совету. Я вышел из ложи и направился к конюшне, из которой слышались спорившие голоса.