Прежде всего мои глаза наткнулись на колоссальную фигуру Германа. Его плечи высоко поднимались над головами конюхов, наездников и просто зрителей, которые собрались вокруг него в кружок и с большим интересом следили за перипетиями спора между двумя соперниками.
Только приподнявшись на цыпочки, мог я через плечи столпившихся впереди меня конюхов увидеть Лилипута. Он стоял в центре группы, лицом к лицу с Германом. Со своей шапчонкой почтальона, ухарски надетой набекрень, с кулачками, вызывающе упертыми в бока, карлик имел вид маленького, но задорного, выпущенного на бой петушка.
Он громко кричал:
– А я вам повторяю, Герман, что это было несправедливо!
– Несправедливо! – с сильным немецким акцентом подхватил великан.
– Да, возмутительно-несправедливо! Если великан претендует на 1000 франков месячного жалования, то какую же сумму должен требовать я?
– Петдесет франка! – с громким хохотом отвечал Герман.
Карлик побагровел от гнева. Однако он успел сдержать себя. Он повернулся к нам и проговорил еще дрожавшим от негодования голосом:
– Господа, я не сделаю чести этому глупому немцу и не стану более отвечать ему. Беру вас судьями. Разрешите наш спор. Мы оба – что называется, феномены; который же из нас возбуждает больше любопытства? Кого из нас вы видите с большим интересом?
Несколько голосов из толпы отвечали: «карлика! Другие отвечали: «великана!»
Лилипут не смутился.
– Господа, – начал он снова, – тут не может быть никакого сомненья. Конечно, карлика! Эго очевидно, и, если хотите, я докажу вам математически, что я прав.
– Так, так! Докаши! – подхватил Герман, смеясь своим глупым смехом.
– Я с вами не говорю, – величественно отвечал карлик, бросая презрительный взгляд на сапоги своего антагониста.
– Что, по-вашему, дороже, господа, заговорил он, снова обращаясь к нам, – громадные, в блюдечко, часы, или микроскопические часики, которые могут поместиться в головке галстучной булавки или в коронке вашего кольца? Надеюсь, ответ ясен. За первые часы вы дадите 12–15 франков; вторые – не имеют цены. Господа, вот вам часы-блюдечко, – сказал он, указывая на великана, и потом, указывая на себя, с гордостью произнес: – вот вам часики – чудо искусства. И уверяю вас, господа, что поместить изумительно сложный механизм, который необходим для всех тончайших движений, происходящих здесь и здесь, – тут карлик ткнул себе сначала в голову, йогом в сердце, – в такое маленькое тело, как мое, еще более трудно, чем поместить пружину в микроскопические часы. Что же касается до подобных дешевых продуктов, – и карлик опять указал пренебрежительным жестом на своего соперника, – так в Англии и, особенно, в Германии их производят фабричным способом, сотнями, но самой сходной цене!..
Громкий хохот зрителей был наградою остроумному оратору. Герман был взбешен, и бедному Лилипуту пришлось бы, вероятно, плохо, если бы он не догадался по окончании своей речи, проскользнуть между нашими ногами и исчезнуть на время со сцены.
Прошло около полугода. Я был на вечернем представлении в Зимнем цирке и любовался прекрасною пантомимою «Цейлонцы». В один из антрактов пришел за кулисы и остановился у прохода на арену – оттуда я мог лучше рассмотреть этих бронзовых людей.
Вдруг кто-то осторожно тронул меня за рукав и проговорил:
– Вы бы отошли немного в сторону, господин. Тут опасно: слоны могут вас ранить при проходе на арену.
Я обернулся, чтобы поблагодарить за предупреждение, и невольное восклицание сорвалось с моих уст:
– Лилипут!
Как мог я узнать моего старого знакомого, моего микроскопического, толстенького, самодовольного, краснощекого, разряженного карлика в этом худеньком, неряшливо и бедно одетом подростке!
Однако, это несомненно был он. Грустная усмешка появилась у него на лице, и он проговорил:
– Вы меня узнали, господин?
– Конечно! Но что случилось с вами за это время? Вы более не карлик?
Лилипут сумрачно покачал головой и отвечал:
– В ноябре, вы знаете, труппа покидала Летний цирк и перебиралась сюда. Я открыл свой гардеробный сундук, чтобы взять оттуда зимние панталоны. Надел я их, и что же? Можете себе представить, они оказались мне коротки, по меньшей мере, на два пальца.
– Не обрезала ли ты мои зимние панталоны? – спросил я мать.
– Нет, – отвечала она, – я до них и не дотрагивалась.
Мы посмотрели друг на друга…
Лилипут остановился. Он был бледен. Через несколько секунд он оправился и продолжал:
– Что же это значит? – спросил я мать.
Она отвечала мне горестным взглядом. Мы поняли друг друга без слов: судьба вырывала у нас из рук наш хлеб. Я вырос… Я рос по ночам в постели, в течение шести недель, рос на сантиметр в каждые сутки! Можете представить себе наше отчаяние! Ведь это не только значило потерять верный хлеб – это значило еще – падение! Подумайте только: быть вчера еще феноменом, иметь успех, столь дорогой сердцу всякого истинного артиста, и сегодня – обратиться в обыкновенного смертного! Это было ужасно, ужасно!..