У бедняги на глазах были неподдельные слезы. Я молчал, не находя для него подходящих слов утешения. Помолчав, карлик продолжал:
– Некоторое время я еще не терял надежды. Я надеялся, что, быть может, обращусь в великана. Это бывает, говорят. Например, наш Герман начал так расти только на 25-м году. Конечно, обратиться из карлика в великана не особенно лестно, но все-таки это не то, что стать обыкновенным человеком… Но нет, после шести недель мой рост остановился. И вот я теперь ни то, ни се; ни карлик, ни великан, – я, бывшее чудо, знаменитый «Лилипут»!..
Показались слоны. Клоуны и конюхи бросились со всех сторон к громадному ковру, который надо было развернуть на арене для танца баядерок. Кто-то из толпы крикнул:
– Эй, Лилипут! Недоносок! Иди же помогать!..
Экс-карлик выпрямился и проговорил с комическою важностью:
– Я не недоносок! Я имею 1 метр 42 сантиметра, без каблуков. Это рост господина Тьера!..
Кикути Кан
Смех
В час вепря 24 января 9 года эры Канъэй тихо отошел в вечность в своей опочивальне в западной части замка Эдо старый экс-сёгун князь Хидэтада. Болел он всего несколько дней. Почувствовав приближение конца, он призвал к своему ложу молодого князя Иэмицу, третьего по счету сёгуна из рода Токугава, и в присутствии ключника Дои Тосикацу и садоского воеводы Тодо Такатора передал ему свое завещание вместе с фамильным мечом работы знаменитого мастера Масамунэ из Айзу. Этот меч носил во время битвы при Сэкигахара их предок, священной памяти сёгун Изясу, и меч хранился в доме Токугава как самое драгоценное фамильное сокровище.
Вопрос о дне объявления траура вызвал среди сановников немалые споры. Заведовавший во дворце чистотой и порядком Ии-камон-но-ками горячо доказывал, что с объявлением кончины экс-сёгуна торопиться не следует, ибо, хотя в стране и царят теперь мир и спокойствие, у всех еще свежа в памяти эпоха Гэнна; трудно предвидеть, какими потрясениями может сопровождаться кончина князя, лучше установить на время секретный траур, а там, приняв необходимые меры, можно будет траур и обнародовать.
Мнение это имело много сторонников, но молодой и решительный князь Иэмицу объявил, что опасаться нечего, и послал гонцов ко всем даймё с вестью о скоропостижной кончине отца.
Тело покойного было омыто руками прислуживающих отроков и положено в гроб, носивший название «Покоище высокого тела». Впредь до перенесения в храм Зодзёдзи на горе Санъэнзан, назначенного на 27 января, гроб с телом был поставлен во «внешней палате отдыха», имевшей точно такой же вид, как и помещение, где скончался старый князь. Перед гробом начались еженощные бдения приближенных воинов князя и тех из даймё, которые выразили особое желание на них присутствовать.
Ночное бдение в замке 26 января привлекло особенно много народа – раза в два больше, чем накануне, – ибо это была последняя ночь перед окончательным расставанием с прежним господином.
В дежурство на это ночное бдение были назначены отроки из свиты тадзимаского воеводы Акимото Ясутомо.
Пятнадцатилетний отрок Мицунодзё сидел в последнем ряду с левой стороны от гроба близ раздвижной двери «фусума». Назначенный состоять при особе сёгуна с нового года, Мицунодзё так и не успел быть представленным старому князю, проживавшему в западной части замка. Он видел князя только раз, и то издалека, во время представления «но». В его памяти запечатлелись лишь огромные уши князя, пользовавшиеся широкой популярностью. Поэтому кончина старого князя не произвела на него большого впечатления и не вызвала в нем особенного чувства печали. Но пламя от свечей в серебряных подсвечниках, ярко горевших перед гробом, покрытым белоснежным шелковым покрывалом; освещенные этим пламенем груды цветов магнолии – приношения от разных даймё; наконец, строгий и важный вид муцуского воеводы Датэ Масамунэ, ключника Дои Тосикацу, начальника гвардии Тачибана Мунэсигэ, князя Мацудайра Синтаро Мицумаса, тадзимаского воеводы Асано Наганари и других знатных даймё, чинно, в глубоком молчании сидевших перед гробом, – все это настраивало Мицунодзё на торжественный лад.
Торжественное, благоговейное настроение не покидало его с часа обезьяны, когда он впервые сел на свое место. Он не пробовал даже пошептаться со своим закадычным другом Амано Сакичиро, который пришел несколько позже и сидел теперь рядом с ним. Он ничем не нарушал своей чинной позы и продолжал хранить безмолвие. Но прошло еще около часа, и Мицунодзё почувствовал, что ему совершенно примелькались эти строгие и торжественно-печальные лица присутствующих; картина постепенно утратила впечатление новизны. Первоначальные мимолетные думы о покойном старом князе, о смерти, с неизбежностью рока постигающей всех: и сёгунов, и экс-сёгунов, и простых смертных; о своем деде Синсё Магобэе Мунэфуса, погибшем смертью верного вассала при Нагакутэ; наконец, о бабушке, которая скончалась совсем недавно, все эти мрачные думы куда-то исчезли, сменились размышлениями о том, когда же будет отменен указ о запрещении умерщвления животных, изданный по случаю смерти князя, и можно будет опять заняться любимым делом соколиной охотой. В голове Мицунодзё мелькнуло смутное воспоминание о том, что в буковом лесу в долине Кэйсэйгакубо, возле горы Хакусан водилось много разной дичи. Ему вдруг захотелось спросить у сидевшего рядом Сакичиро, каким показал себя на охоте сокол, которого Сакичиро залучил недавно и которым он так хвастался. Мицунодзё уже приготовился потянуть друга за рукав и тихонько задать ему вопрос, но серьезный вид Сакичиро расхолодил его и заставил отказаться от этого намерения.