После того как китайские часы в передней пробили двенадцать, строгая чинность поз присутствующих стала понемногу исчезать. Сидевший саженях в двух правее Мицунодзё хигоский воевода Като Тадахиро, которого во дворце потихоньку называли жалкой пародией на его отца, бывшего выдающейся личностью, начал ерзать коленями уже давно – часов с восьми вечера. Теперь он выкинул колени в сторону и, чтобы не упасть, сидел, опершись правой рукой о жаровню с тлеющими углями. Но самой непринужденной позой на общем фоне выделялся князь Датэ Масамунэ. Он находился в переднем ряду вместе с крупнейшими даймё, а сидел так, как будто вокруг него никого не было: сложив ноги калачиком. Такую позу принимают буддисты секты дзэн, когда они погружаются в созерцательное состояние. Быть может, князь Масамунэ, уже давно примкнувший к этой секте, был погружен сейчас в созерцание? Его единственный глаз был плотно закрыт, и князь сидел совершенно неподвижно.
Назначенный заведовать церемониалом похорон начальник дворцовой стражи Мацудайра Масацуна тоже немного сдал сравнительно с той безукоризненно чинной позой, в какой он сидел с вечера. Но среди присутствовавших все-таки нельзя было найти ни одного, кто осмелился бы сложить ноги калачиком, следуя примеру князя Масамунэ, попытки дать некоторую свободу ногам предпринимались, но лишь постольку, поскольку это не нарушало степенности официальной позы. Бой китайских часов послужил знаком для служек, начавших разносить присутствующим чай и печенье. Уставшие сидеть с вечера в одной и той же позе люди с жадностью набросились на чай. Это внесло оживление и дало толчок для разговора, который вспыхнул неизвестно где и быстро распространился по всей зале. Разговор вращался преимущественно вокруг смерти дэваского воеводы Морикава, добровольно последовавшего в могилу за князем.
– А особенно завещание его внимания достойно. Написано в нем так: «Хотел я, со светом расставаясь, стихами свои чувства выразить, да подумал, что зря на это время потрачу, а от князя отстану, так стихов на прощанье не оставляю». Каково это! Не дороже ли десятков, сотен всяких стихов?
Так говорил сидевший прямо перед Мицунодзё знаменный воевода Мацудайра Горо, обращаясь к своему соседу – нагатоскому воеводе Сакаи. Тот в знак согласия важно кивнул головой и спросил в свою очередь:
– Ведомо мне, что был покойный долгое время в большой опале у князя. А что же князь?..
Мацудайра Горо заторопился, словно ждал этого вопроса:
– Вот в том-то и дело. Семь лет держал его князь в опале, а на смертном одре, как позвали нас прощаться, сам изволил спросить: где Морикава?
– Скажите на милость! – произнес нагатоский воевода таким тоном, словно ответ собеседника потряс его до глубины души.
– И то сказать, еще ребятами вместе играли, а тут случилось, разгневался на него князь, а в душе-то, оказывается, все-таки не переставал о нем думать. Как услышал Морикава про князевы слова, так и задумал, должно быть, последовать в могилу за князем, – продолжал Мацудайра Горо, обращаясь уже не к одному нагатоскому воеводе, а ко всем окружающим.
У некоторых эти слова исторгли из груди хотя и негромкие, но преисполненные чувства взволнованные возгласы.