Мицунодзё не испытывал особого волнения, слушая этот разговор. Он был рад тому, что напряженная атмосфера несколько разрядилась и представилась возможность поговорить о своем.
– Сакичиро! – тихонько позвал он друга.
Сакичиро, которому, как и Мицунодзё, наскучило сидеть в молчании, тотчас же придвинулся к Мицунодзе, словно только и ждал этого момента.
– Ходил после того с соколами?
– У-м, – кивнул головой Сакичиро.
– Ну, как новый? Хорош?
Мицунодзё старался говорить тише, зная, что во время ночного бдения перед покойником говорить о соколиной охоте не подобает.
Сакичиро кивнул с самодовольным видом.
– На пятерку лебедей напустил. Один вырвался, а двух мигом подклевал.
– Хо-о! – издал было громкий возглас восхищения Мицунодзе, но вовремя спохватился.
В самом деле, самый хищный сокол, и тот не всегда ведь справляется с лебедями.
– Как снимут запрет, пойдем вместе, – прошептал Сакичиро ему на ухо.
Вся зала между тем снова погрузилась в молчание, и друзья вынуждены были прекратить разговор.
Служки то там, то сям меняли свечи в подсвечниках. Ночь все более и более вступала в свои права, о чем можно было заключить хотя бы по холодку, идущему от соломенных циновок. Сидящие грелись у жаровен, расставленных с расчетом по одной на двоих, но жара от тлеющих под золой углей было недостаточно, чтобы обогреть огромную залу площадью около шестидесяти циновок. Ночной воздух близящейся весны был еще довольно холоден.
Начальник дворцовой стражи Мацудайра, заметив, что присутствующие мерзнут, отдал распоряжение служкам, мизерными порциями подкладывавшим уголь в жаровни:
– Больше клади. Обойди всех, и чтобы вдоволь было. Ишь стужи напустили, нет сил терпеть.
Служки спохватились, забегали, стали накладывать в каждую жаровню уголь горкой. Через полчаса угли во всех жаровнях пылали так, что, казалось, еще немного, и деревянные футляры жаровен начнут тлеть.
От холода, таким образом, избавиться удалось, но на смену холоду пришло нечто более запретное, на ночных бдениях не полагающееся: это был сон. Первые часы сидения все держали себя начеку, но, когда время перешло за полночь, напряжение стало понемногу ослабевать. Давала знать себя физическая усталость, к которой присоединилась еще приятная теплота, вдруг разлившаяся по зале.
Все присутствующие почувствовали, как в их тела и души начинает закрадываться уютная, расслабляющая лень. Отроки из свиты тадзимаского воеводы Акимото, на долю которых сегодня впервые выпало дежурить на ночном бдении, еще днем вдоволь выспались у себя дома, чтобы быть вполне готовыми к этому важному дежурству.
Такие знатные даймё, как Мацудайра Ясумаса и Асано Наганари, сами вызвавшиеся отдать последний долг покойному, видимо, тоже приготовились достаточно, так как сидели с довольно бодрым видом.
Тяжелее всех было ключнику Дои Тосикацу, воеводе Мацудайра Масацуна и казначею Итами – воеводе провинции Харима. Со дня кончины старого князя ни один из них ни днем, ни ночью не знал отдыха, проводя время в бесконечных совещаниях по государственным делам и в обсуждении деталей похорон. Все они изнемогали от усталости. Мацудайра Масацуна был так перегружен работой, что с двадцать четвертого числа ни разу даже к себе домой не возвращался. Несмотря на это, он все же пошел на ночное бдение, так как тело господина проводило в замке последнюю ночь, и воеводе хотелось отдать последний долг покойному. Но сон одолевал его своей гнетущей силой.
Харимаский воевода Итами тоже мужественно боролся с дремотой и, чтобы рассеять ее, поминутно вставал и подходил к гробу: он менял еще не догоревшие свечи, подсыпал благовонные курения, хлопотливо присматривал за порядком перед гробом.
Буддийским священникам, сидевшим в первом ряду, хотелось спать не менее других. Их было несколько. Самый крупный и большеголовый, выдававшийся выше прочих вершка на два, был первосвященник Тэнгай. Правее его сидел приземистый и широкоплечий Содэн – священник из храма Киндзиин. Слева находились два священника из храма Зодзёдзи – Рёа и Дозан.
Каждый час возобновлялось чтение буддийских сутр. И с каждым часом голоса читавших священников становились все сонливее и тягучее, постепенно утрачивая первоначальную бодрость. Чтецы все время сменялись, но ежедневные службы, не прерывавшиеся с двадцать четвертого числа, до того изнурили священников, что все они не чувствовали под собой ног.
В час вола снова началось чтение сутры Каммурёдзюкё. До полуночи это чтение заставляло слушавших каждый раз как-то встряхиваться и подтягиваться, но по мере того, как всеми овладевали усталость и лень, голос чтеца начинал действовать, как колыбельная песня, убаюкивая слушателей. Внимая этому монотонному, тягучему снотворному гудению, каждый чувствовал, как начинает уходить у него почва из-под ног, а сознание проваливается в какую-то бездну. В те моменты, когда в сонной голове мелькала мысль о важности ночного бдения, всякий спохватывался и снова принимал строгую позу, но потом опять наваливалась дремота, набивала рот песком, затягивала лицо паутиной, и уже не было силы стряхнуть ее.