А между тем в это время вместе с хигоским воеводой Като проснулось еще одно лицо. Это был «государево око» – кайский воевода Мацукура. Ему было неловко, что он заснул, и теперь он озирался по сторонам, пытаясь узнать, не заметил ли кто-нибудь, как он дремал. По-видимому, никто этого не заметил: окружавшие его дайме и знаменные воеводы смотрели сонно, поклевывая носами. В это время вдруг до его слуха донеслось сдержанное фырканье, по-видимому, кого-то из молодежи. Воевода вытаращил глаза и поглядел в ту сторону. Саженях в двух слева от него сидели, уткнувшись лицом вниз, два отрока и давились со смеху. Воевода почувствовал себя оскорбленным, приняв смех на свой счет, и вперил в отроков грозный взор.
Вскоре после перенесения тела покойного князя на гору Саньэнзан Синсё Мицунодзё и Амано Сакичиро были вызваны по делу к главному «государеву оку». Дело было совершенно неожиданное: касалось оно их поведения на ночном бдении у гроба.
– Стало нам известно, что вы предавались смеху, находясь перед высоким прахом господина Тайтокуина. Правда это или нет? – строго спросил бузэнский воевода Хонда, главное государево «око», взирая на обоих отроков.
– Повинен, предавался смеху, – чистосердечно признался Мицунодзё и распростерся ниц перед воеводой.
– А ты? – обратился воевода к молчавшему Сакичиро.
– Не знаю и не ведаю, – несколько дрожащим голосом ответил Сакичиро.
– Не ведаешь? – переспросил бузэнский воевода, но больше уже его не допрашивал, а обратился снова к Мицунодзё:
– А ты, выходит, ведаешь? А? Ведаешь?
Отроку Мицунодзё, конечно, нетрудно было прочесть, что крылось за словами бузэнского воеводы. Но Мицунодзё решил в душе, что он смеялся над тем, что было нестерпимо смешно, а раз смеялся, значит, нужно признаваться.
– Как есть, повинен, – отчетливо ответил он.
На следующий день посланный из замка принес отроку Синсе Мицунодзё милостивое разрешение на смерть. В обвинительной грамоте было написано:
«В час, когда по кончине высокодобродетельного господина нашего Тайтокуина все от верху до низу в почтительном сокрушении сердец пребывали, ты, худой отрок, от господина своего немалыми милостями взысканный, на ночном бдении пред высоким прахом господина безобразничать осмелился, не оказуя уважения ни времени, ни месту. И быть бы тебе казнену чрез отсечение главы со скрученными за спину руками, да в снисхождение к заслугам деда твоего Синсё Магобэя и прочих родичей твоих, велено сбавить тебе наказание на одну степень и дозволить вспороть себе живот самолично. Февраля, 2-го дня, 9-го года Каньэй».
Так умер на заре жизни, унеся с собой в могилу позорное имя крамольника, невинный отрок Мицунодзё. Военачальники же и знаменные воеводы, которые во время ночного бдения своим сонным видом вызвали у Мицунодзё неодолимый смех, не только остались ненаказанными, но и с осуждением отзывались, вероятно, о безобразном поведении отрока, позволившего себе смеяться у гроба господина.
Кэтрин Энн Портер
Как была брошена бабушка Вэзеролл
Она ловко выпростала руку из заботливых пухлых пальцев доктора Гарри и подтянула простыню к подбородку. Этому мальцу самый раз ходить в коротких штанишках. Нацепил очки на нос и колесит по всей округе с визитами.
– Да ну вас совсем! Забирайте свои школярские учебники и марш отсюда. Ничего со мной не стряслось.
Доктор Гарри приложил свою теплую лапу, как подушку, ей ко лбу, где над подрагивающими веками дергалась ижица зеленоватой вены.
– Ну, ну! Будьте умницей, и мы вас живо на ноги поставим.
– Женщине без малого восемьдесят лет, а вы так с ней разговариваете! И только потому, видите ли, что она лежит в постели. Я научу вас уважать старших, молодой человек.
– Вы на меня не сердитесь, миссис. – Доктор Гарри потрепал ее по щеке. – Я же должен вас предостеречь. Вы чудо из чудес, но надо щадить себя, не то как бы не пришлось пожалеть потом.
– Вы меня не учите, жалеть мне себя или нет. На самом деле я ведь ходячая. Это все из-за Корнелии. Пришлось лечь, лишь бы она отвязалась.
Кости у нее будто разболтались и плавали под кожей, и доктор Гарри тоже плавал в ногах кровати, точно воздушный шар. Он плавал, и обдергивал на себе жилетку, и крутил очками на шнурке.
– Ну раз легли, так и лежите, это уж, конечно, вам не повредит.
– Марш отсюда и лечите своих немощных, – сказала бабушка Вэзеролл. – А здоровую женщину оставьте в покое. Понадобится, я сама вас позову… Где вы были сорок лет назад, когда я лежала с родильной лихорадкой и с воспалением в обоих легких? Вас тогда и на свете не было. Не слушайте, что вам Корнелия будет говорить, – крикнула она, потому что доктор Гарри будто взмыл под потолок и выплыл из комнаты. – Я сама оплачиваю свои счета и не стану тратиться на всякую чушь.