Голос Корнелии заметался из стороны в сторону, круто накренился и рухнул.
– Мама, мама, ой, мама…
– Я не ухожу, Корнелия, меня застигли врасплох. Не могу я так уйти.
Ты еще увидишь Хепси. Как она там? «Я думала, ты так и не придешь». В поисках Хепси бабушка свершила путешествие далеко во внешний мир. А что, если она так и не найдется? Что тогда? Ее сердце стало падать все ниже и ниже, смерть была бездонна, не было ей конца. Голубоватый свет лампы, проникавший сквозь абажур, сузился до крошечной точечки в центре ее мозга, он вспыхивал и угасал, подмигивал, точно глаз, он тихонько мерцал, все убывая и убывая. Свернувшись калачиком внутри себя, бабушка изумленно и настороженно вглядывалась в точечку света, которая была ею самой. Ее тело стало теперь более густой тенью в бесконечном мраке, и этот мрак скоро обовьется вокруг света и проглотит его. Господи, где твое знамение!
А знамения и на этот раз нет. И снова нет жениха, а священник тут, в доме. И ей не вспомнились беды, сколько их у нее ни было, ибо эта боль стерла их все. Нет большей жестокости! Этого я никогда не прощу. Она вытянулась с глубоким вздохом и погасила свет.
Альберт Мальц
Праздник
Девять часов вечера дежурный ночлежки «Отель Рэли» Уайт, по прозвищу «Лысый», отворил дверь в комнату «Б» и заглянул туда. Он стал на пороге посмеиваясь.
– Эй, Бенсон, сказал Уайт, – вот тут интересуются, чистые ли у нас постели?
Если не считать больного юноши, спавшего в дальнем конце комнаты, то человек по имени Бенсон пребывал здесь в одиночестве. Он сидел, развалившись на койке, свесив худые ноги через ее железный край. Пятидесятилетний Бенсон, поджарый и уродливый, был бродячий батрак. Тридцать пять лет странствований по всем сорока восьми штатам Америки – с одной фермы на другую, привалы под железнодорожными мостами и ночевки в Армии спасения – избороздили морщинами его лицо, с которого теперь уже не сходило выражение усталости и угрюмой злобы. Сейчас Бенсон сидел, мрачно склонив голову над пасьянсом, разложенным на старой газете у него на коленях. Он не обратил внимания на слова дежурного.
– Ну, говори, Билл, чистые или нет, – со смехом сказал Лысый.
Бенсон вздохнул. Он скорчил гримасу, которая выражала и усталость, и досаду, и нетерпение, щелкнул пальцами и смачно сплюнул. Потом снова уставился на карты. Дежурный рассмеялся и погладил лысину пухлой белой рукой. Он широко открыл рот, и его золотые коронки блеснули в резком свете, заливавшем комнату. Бенсон ему нравился. Бенсон был завсегдатай «Отеля Рэли» – мрачный и чудаковатый, но в сущности безвредный. Бенсон – хороший малый.
– Полюбуйся-ка, – сказал Лысый. Он прищурил один глаз и мотнул головой в сторону.
В комнату вошел человек лет двадцати семи. В выражении его осунувшегося хмурого лица было что-то комическое; глубокие светло-карие глаза, мягкие, как у женщины, смотрели серьезно, сосредоточенно. На нем был комбинезон и рваный джемпер без единой пуговицы. Он дрожал от холода. Джемпер висел мешком на его костлявых плечах и у шеи был заколот английской булавкой. Под мышкой молодой человек держал бумажный сверток – обычный багаж рабочего человека, странствующего в поисках заработка. Лысый следил за ним с выразительной усмешкой. Он эту публику знает – этот из первой категории.
Молодой человек внимательно оглядел длинную комнату с голыми стенами: железные койки в три ряда, маленькие шкафчики, под самым потолком электрические лампочки в проволочной сетке, – не торопясь, он осмотрел все, потом потер ладонью рыжеватую щетину на лице, а пальцем левой руки стал беспокойно дергать веревку, которой был завязан сверток.
– Если есть клопы, я не усну, – заявил он наконец.
Лысый рассмеялся. Он знает эту публику. Всех их знает. Он проработал здесь шестнадцать лет, и все это время перед ним безостановочно катился серый поток людей, у которых только и есть, что ветхая рубаха на плечах да несколько грошей в кармане. Категория номер первый – это рабочие, впервые севшие на мель; испуганные, озлобленные, они, стиснув зубы, бродят из города в город, снашивают начисто подошвы, слоняясь по улицам с шести часов утра в надежде на работу, в надежде на то, что как-нибудь удается продержаться на поверхности. Да! Глядя на них, Лысый благословлял свою тетку Лиззи, пристроившую его на это местечко.