– Хотите сыграть со мной в карты, друг мой? – спросил Льюк своим мягким, тягучим голосом. Он прижимал кусок туалетной бумаги к подбородку, где его древняя бритва оставила порез. Чисто выбритое лицо Льюка казалось еще более бледным и осунувшимся, но в линии его рта и в светло-карих глазах была мягкость, придававшая ему грустный и юный вид. Льюк ждал ответа на свой вопрос. Бенсон молчал. Он сидел, глядя на карты.
– Вы меня слышите, друг мой?
Бенсон вскинул голову. Он открыл рот, словно собираясь сказать что-то, громко перевел дух, потом сомкнул свои волчьи челюсти, злобно лязгнув зубами, и снова уставился на карты.
Льюк отошел к своей койке, недовольно надув губы. Льюк не ожидал, что люди здесь окажутся такими необщительными. Казалось бы, в канун Нового года следовало быть помягче. Дома в этот праздник все были добрые. Дома Новый год проходил весело. Больной завозился во сне. Он протяжно застонал и поднял ноги под одеялом, согнув их в коленях. Льюк наблюдал за ним. Надо думать, это не заразно. Скверная штука болеть вдали от дома. Больной вздохнул. Ноги его вытянулись. Льюк Холл лег на бок, подложил обе руки под щеку. Внезапно он почувствовал себя таким одиноким, таким несчастным. Надо что-то сделать, надо как-то подбодрить себя. Дома под Новый год пели песни. Это было так хорошо. Может быть, ему полегчает, если он запоет сейчас? «Да, да! – решил Льюк, спою что-нибудь, и тогда покажется, будто дома». Он начал негромко, свежим, чистым голосом. Это был религиозный гимн.
Льюк Холл лег на спину и начал второй куплет. Он пел с чувством, старательно выводя каждую ноту. Бенсон бросил раскладывать пасьянс и с яростным презрением уставился на этого замызганного псалмопевца. Новый год или не Новый год, а такого безобразия Бенсон не потерпит. Он глотнул из бутылки, сплюнул на пол густую слюну и сделал еще один глоток.
В комнату, прихрамывая, вошел старик. Услышав пение, он остановился. Это был маленький коренастый старикашка лет шестидесяти, румяный, с седой ван-дейковской бородкой, пожелтевшей от табака и грязи.
Старикашка улыбнулся благодушно глупой улыбкой, потом начал покачивать головой в такт пению. Потрепанный чемодан, который не разваливался только потому, что был перевязан веревкой, потрепанная, давно отслужившая свой век одежда – смесь тряпья и былого шика: коричневый пиджак, светлые шерстяные брюки, зеленая рубашка и зеленый галстук, башмаки, бывшие когда-то белыми. Старикашка походил на безработного Санта Клауса, которому не удалась карьера капельмейстера. Он стоял, помахивая ключом от шкафчика, – эдакий петушок в стареньком котелке, лихо сдвинутом на затылок!
Билл Бенсон круто повернулся. Хватит! Четыре года подряд приходилось ему выслушивать это душеспасительное нытье ради похлебки с мухами, будь она проклята! Но терпеть такую музыку бесплатно он не намерен!
– Эй, христосик! – крикнул Бенсон хриплым, пропитым голосом. – Хватит с тебя! Ложись спать! Время позднее!
Льюк покраснел.
– Неужели и спеть нельзя ради праздника? – спросил он. – Ведь сегодня Новый год. Ведь свет еще не потушили.
– Ладно, ладно! Справляй праздник в постели и закрой свой рупор.
Бенсон сплюнул сквозь сжатые зубы.
Старик заковылял на середину комнаты.
– Не слушай его, сынок, – сказал он. – Ты хорошо поешь. Валяй дальше.
Бенсон сверкнул на него глазами. Ярость исказила его лицо.
Старик присел на койку Льюка.
– Меня зовут Нокс. Запомнить легко: рифма – «бокс». – Он протянул ему маленькую пухлую руку и рассмеялся дребезжащим, старческим смехом, от которого и бородка его и круглое брюшко так и заходили ходуном. – Продолжай, спой что-нибудь еще.
– Вы где находитесь, – рявкнул Бенсон, – в ночлежке или в монастыре, черт вас дери?
– Ты, наверно, не знаешь этого гимна! – оживленно продолжал старик. А гимн прекрасный! И начал:
Он дружески улыбнулся Льюку, Лицо у него было приветливое и розовое. Льюк ответил ему несмелой улыбкой.