Бенсон запрокинул голову и оглушительным голосом, наполнившим всю комнату, затянул старую озорную песенку, которую он певал давным-давно в свой боевые годы:
Льюк и старик перестали петь. Они с удивлением уставились на Бенсона. Бенсон тоже не сводил с них яростных глаз. Несколько минут в комнате было тихо. Потом старик надулся, как рассерженный индюк, и вскинул голову.
– Ну, давай, – подстегивал он Льюка, – давай!
Бенсон откинулся назад, набрал воздуха в легкие и снова заорал, совершенно заглушая старика:
В комнату влетел Лысый. Он запыхался, взбегая по лестнице, но вид у него был решительный. В правой руке у Лысого была дубинка. Бенсон прекратил пение. Лысый подошел к нему сбоку и внимательно оглядел его, с неудовольствием убеждаясь, что бедняга Билл в конце концов сорвался с цепи.
– Опомнись, Билл, – тихо и озабоченно проговорил Лысый, – с тобой уже лет пять ничего такого не было. Что это у тебя в бутылке?
Бенсон вскочил с койки.
– А что же мне делать? Пустили сюда этих соловьев минутки не помолчат! – взревел он и с величественным презрением показал пальцем на старика и Льюка. – Ублюдки красноносые! Голосить тут вздумали!
– Вот оно что! – Причуды Бенсона были знакомы Лысому, и, с трудом сдерживая смех, он строго сказал:
– Шуметь не разрешается. Поняли? Не разрешается шуметь.
– Шуметь? – повторил Нокс и взволнованно дернул себя за бородку. Это мы шумим?
Его толстые щеки надулись от негодования. Он не мог вымолвить ни слова. Он дернул себя за крахмальный воротничок, что означало у него высшую степень ярости. Мистер Нокс в начале своей карьеры был трамвайным кондуктором в Бруклине, а когда трамвай заменили автобусами, он остался не у дел; в дальнейшем (отвергнув одно за другим множество выгодных предложений) мистер Нокс стал книгоношей. На этом этапе своего жизненного пути он решил, что крахмальный воротничок есть символ добропорядочности, и чем больше изменяла ему фортуна, тем сильнее полагался он на моральную поддержку воротничка. Если бы мистер Нокс не был так разгневан, он не позволил бы себе вольного обращения со своим воротничком – воротничок был слишком стар для этого.
– Мы шумим? – повторил Нокс еще раз, овладев наконец собой. – Это он шумит. Мы ведем себя тихо, мирно, по-джентльменски.
– Вранье! – Бенсон угодил плевком старику под ноги. – Объелись бобов, вот ветры из вас и свищут.
– Ах ты дылда-мылда! – взвизгнул Нокс. – Дылда-мылда несчастная!
Лысый расхохотался.
– Это еще что за дылда-мылда такая?
– Неужели нам нельзя отпраздновать Новый год? – спросил Льюк, поднимаясь с койки. – Мы хотим приятно провести время.
– Гимны петь не разрешается – ответил ему Лысый. – Наш Билл недолюбливает гимны. У него от них шерсть дыбом встает. – Щеки Лысого тряслись от сдерживаемого смеха. Он погладил себя по макушке и изнеможенно покачал головой.
– Мы хотим приятно провести время, – повторил Люк обиженным тоном.
Льюк не ожидал от Нью-Йорка ничего подобного. Народ здесь совсем не такой приветливый, как дома. О’Шонесси вдруг застонал и ударил рукой по койке. Он возбужденно бормотал что-то. Лысый подошел к нему.
– Ты что, сынок? – спросил он.
Веки юноши дрогнули. Он снова погрузился в беспокойный сон. Верхняя губа у него вздернулась, словно он оскалил зубы, на лбу блестел пот.
– Вот видите, – сказал Лысый, – вы его разбудили. Чтобы я не слышал больше вашего пения, не то выкину вон!
Лысый, посмеиваясь, вышел из комнаты.
Бенсон сел и собрал карты. Его уродливая, ухмыляющаяся физиономия светилась торжеством: победа была за ним. Что другое, а свои права Бенсон знал твердо. Когда он платит деньги, и деньги немалые, никаких песнопений поблизости не разрешается.
Льюк Холл прилег на койку. Он снова почувствовал себя одиноким. Он думал: «Интересно, сколько постояльцев «Отеля Рэли» будет присутствовать на новогоднем ужине? – Ему захотелось есть. – Только бы получить работу, тогда буду сытно обедать каждый день. И чтобы к обеду было мясо. И картошка, и бобы. А на сладкое пирожное. Да!»
Старик разыскал свой шкафчик и спрятал туда верхнюю одежду; потом открыл чемодан и стал перебирать его содержимое. Надо быть наготове, вдруг подвернутся покупатели. Хороший коммерсант всегда наготове, а Нокс – коммерсант неплохой. В комнате было тихо.