О’Шонесси громко застонал и проснулся. Он сбросил с себя одеяло и приподнялся на локте, потом снова опустил голову на подушку и обвел комнату остекленевшими глазами. Блесси подбежал к нему.
– Здравствуй, малыш! – шепнул он. Голос его звучал тепло и нежно; любовь к другу светилась в каждой черте сурового, грубоватого лица.
О’Шонесси ответил не сразу. Сознание его было затуманено кошмаром, от которого он только что очнулся. Потом он узнал Блесси. Улыбнулся ему. Улыбка была усталая, сонная. Кожа вокруг рта собралась у него складками, обнажив зубы, и они выдавались вперед, как у мертвеца, отчего лицо О’Шонесси стало страшным и жалким.
– Ну, как ты?
О’Шонесси глубоко вздохнул.
– Да получше, кажется. – Глаза у него снова закрылись. Он невнятно пробормотал что-то.
– Ты что говоришь?
– Пить, – сказал О’Шонесси.
– Хочешь пить?
Больной открыл глаза.
– Нет, не хочу.
Блесси недоумевающе посмотрел на него.
– Ты сказал «пить».
– Раньше. Мне хотелось пить раньше, – ответил О’Шонесси. Голос у него был слабый, жалобный – Я хотел пить днем, а подать было некому.
– Я ведь убирал снег, – виновато проговорил Блесси. – Смотри, вот тебе бутерброд. Хочешь?
– Живот все еще побаливает, – ответил О’Шонесси. – А ты сам съешь. Нечего зря… – О деньгах не беспокойся, – перебил его Блесси. – Снегу опять навалило. Работы хватит еще дня на два.
– Пожалуй, не надо мне было выходить сегодня на работу, – сонливо рассуждал О’Шонесси. – Но с утра я себя лучше чувствовал. Думал, что желудок прочистило как следует.
– Конечно, прочистило, – горячо сказал Блесси. – Ты ослабел, только и всего. Теперь надо отоспаться.
– Сон – лучшее средство, – вмешался Нокс, стоявший в ногах койки. – Сон и витамины. – Старик взглянул на Блесси, желая удостовериться, что слова его не пропали даром. Он все еще надеялся заработать на индейку.
О’Шонесси с трудом просунул руку под одеяло. Стоило ему только ощупать живот, как лицо его исказила гримаса горького разочарования.
– Вот черт! – сказал он. – Как был вспучен, так и остался. Ничуть не опал.
Блесси потрогал ему живот сквозь одеяло. Он хотел утешить товарища, но не нашел нужных слов.
– Обычная история при отравлении, – заявил Нокс. – То же самое бывает при водянке. И при слоновой болезни. При слоновой болезни то же самое! – Он многозначительно посмотрел на Блесси. – У меня громадная библиотека по вопросам медицины. На Кубе.
О’Шонесси мотнул головой. – К утру все пройдет, – с уверенностью сказал он. – Вот увидишь. Касторка хорошо подействовала. Я совсем здоров.
– Конечно, здоров! – с жаром подхватил Блесси. – Знаешь, что? Завтра вечером пойдешь к Дуки чистить картошку и…
– С этого все и началось, – перебил его О’Шонесси. – Мы чистим ему картошку, а он кормит нас черт знает чем. Отбросами. – Он беспокойно заворочался. – Разве можно так кормить? Если не платит денег, пусть хоть кормит как следует.
– Брось, не волнуйся.
– Ты ходил туда? – спросил вдруг О’Шонесси.
– Куда?
– В варьете.
Блесси рассмеялся.
– Что ты! Неужто я без тебя пойду! Мы сходим туда вместе… отпразднуем Новый год.
– А когда Новый год? – сонным голосом спросил больной. – Разве не сегодня?
– Нет! Блесси засмеялся. – Новый год будет, когда… Он умолк. О’Шонесси снова спал.
Старик Нокс нахмурился.
– Боюсь, что… – начал он.
– Ш-ш! – Блесси ткнул в его сторону большим пальцем, предлагая ему убираться восвояси.
Нокс фыркнул. Он с обиженным видом отошел от койки.
– Этот человек не желает меня слушать, – громким шепотом сказал Нокс Льюку Холлу. Потом с сожалением посмотрел на Блесси. – Дурак.
– А вы – доктор? – спросил Люк.
– Никогда не практиковал, – коротко ответил Нокс. – Но консультировать приходится часто.
Блесси встал и на цыпочках подошел к ним.
– Да замолчите вы, – прошептал он. – Пусть спит. – Потом вернулся на свою койку, снял башмаки, лег и уткнулся лицом в подушку.
Льюк Холл подогнул штанину на правой ноге.
– У меня тут шишка, отчего это? – тихо спросил он Нокса.
Нокс взглянул на его ногу и задумчиво почесал бороду.
– Я никогда не ставлю диагноза без рентгеновского снимка, – ответил он, – но подобные симптомы сплошь и рядом указывают на необходимость хирургического вмешательства.
Льюк неуверенно рассмеялся.
– Да она у меня с самого рождения, как родимое пятно.
Нокс запустил указательный палец в ноздрю и смерил Льюка пренебрежительным взглядом.
– Друг мой, – сказал он, – многие так же рассуждали, прежде чем лечь в могилу, – и отошел, не желая продолжать разговор.