Льюк посмотрел ему вслед. На лбу у него залегла морщина, в мягких карих глазах появилось испуганное выражение. Вот беда-то, если придется делать операцию! Куда он денется? И потом еще долго нельзя будет работать. Что станет с родителями? Льюк сидел, мрачно разглядывая шишку на ноге.
В комнату вошел новый постоялец – маленький человек лет тридцати пяти, в брюках из грубой бумажной материи и матросской куртке. Голова у него была большая, плешивая, лицо худое, резко очерченное, взгляд серьезный. Синяк под глазом придавал ему странное выражение: он словно косил и подмигивал кому-то. Новый постоялец сразу прошел в уборную. Через минуту он вернулся, прижимая к подбитому глазу мокрый носовой платок, разыскал свою койку и лег на нее. Звали его Рейнольдс. Он был не безработный, а корабельный кок. На улице за окном заскрежетал автомобильный тормоз, послышались громкие выхлопы газа. Блесси вздрогнул и очнулся от дремоты. Он посмотрел на соседнюю койку. О’Шонесси не проснулся. Блесси снова опустил голову на подушку. Билл Бенсон, не шелохнувшийся с той самой минуты как поляк повалил его навзничь, встал с койки. Он зевнул, протер глаза, приложился бутылке. Бенсон уже забыл про ссору. Он оглядел комнату и, пошатываясь, побрел в уборную.
Блесси еще глубже зарылся головой в подушку. Он знал, что надо пойти помыться, но усталость была слишком велика. Ему хотелось немного полежать. Он уловил едкий запах, исходивший от потного тела. Когда работаешь в шахте, запах от тебя совсем другой, здоровый, – пахнет углем и от тела, и от одежды, и в доме. Он вспомнил девушку, с которой столкнулся на углу, и не смог представить себе ее лицо. В памяти остались только легкие контуры тела и грудь в вырезе платья. Блесси заворочался на койке. Его охватило томительное желание. Господи! Как весело, должно быть, встречать Новый год, когда у тебя есть работа и девушка! Ведь так с ума сойдешь – изо дня в день все одно и то же, одно и то же! Хоть бы передохнуть малость. Человек не может так… Он заснул.
Когда Бенсон возвращался из уборной, в комнату вошел мальчик с рюкзаком за спиной. Они встретились в проходе между койками. На вид мальчику казалось лет шестнадцать, но лицо у него было, как у шестидесятилетнего, старообразное, холодное и мертвенно-бледное. Около тонких злых губ лежали складки, резкие, точно рубцы. Кожа под голубыми глазами обвисла, образуя припухлые мешки. Он сильно горбился. Затылок у него был коротко острижен, а спереди русые волосы стояли ежиком. Голову он держал высоко, а губы кривились злой, самоуверенной, презрительной усмешкой. Мальчик неторопливо шел вдоль прохода, покашливая, разыскивая свою койку и оглядывая всех, кто был в комнате. Взгляд у него был многоопытный, недоверчивый; с губ не сходила легкая усмешка. За ним укрепилось прозвище «Горбун». А в обществе, которое собирается в товарных вагонах, кто-то наградил его еще одной кличкой: «Дохляк». Ему было все равно – что так что эдак. Впрочем, он себя в обиду не давал. Десять дней назад ему исполнилось семнадцать лет, и он успел хорошо усвоить, что такое жизнь. Он учился жить с двенадцати лет. Посторонняя помощь ему не требовалась. Он хотел только одного: чтобы его оставили в покое.
Встретившись с ним в проходе между койками, Бенсон крикнул с пьяной развязностью:
– Здравствуй, красотка! Каким ветром тебя сюда занесло?!
Горбун остановился.
– Не смей меня так называть. Я ничьей красоткой не был, – проговорил он медленно и угрожающе.
Бенсон захохотал.
– Ладно, Горбун! Меня можешь не опасаться. Когда прикатил? – спросил он. – Вид у тебя совсем плохой. Будто отсидел полгода.
Тонкие губы мальчика презрительно дернулись.
– Слушай, ты! Брось привязываться. Не на такого напал.
Бенсон уже начинал сердиться.
– Скажите пожалуйста! Ах ты, щенок паршивый! Ну подожди, я тебе прижму хвост! – Он шагнул вперед.
Горбун не тронулся с места. Он неторопливо вынул из кармана правую руку. Щелк! Складной нож открылся. Бенсон отскочил назад.
Мальчик опустил руку, держа нож прямо перед собой. Короткое широкое лезвие поблескивало на ярком свету.
– Отвяжись от меня, – медленно проговорил он.
– Скажите пожалуйста! Я вижу, ты малый необщительный! – Не спуская с мальчика глаз, Бенсон зашел за койку. – Совсем необщительный.
Горбун слегка помахивал рукой, в которой держал нож. Как ни в чем не бывало он пошел дальше, поглядывая на номер своего ключа, и, найдя наконец койку, сел, а нож положил рядом, на одеяло. Бенсон покачал головой, хлебнул сивухи и отправился на свое место. Он стасовал колоду и опять занялся пасьянсом.