– А ты, я вижу, из тех, – презрительно сказал полисмен. – Ну-ка, заткни пасть и не мешай писать, не то я займусь тобой.
Рейнольдс плюнул себе под ноги.
– Я до хрипоты буду говорить, – невозмутимо сказал он, – меня никто не остановит. Сегодня один мерзавец уже подбил мне левый глаз, но правый цел – валяй замахивайся! – Полисмен шагнул вперед. Молодой врач остановил его.
– Воспаление брюшины, – сказал он, – вероятно, на почве гнойного аппендицита. – Полисмен повернулся к нему.
– Аппендицит? – Он записал это у себя в книжке. – А я думал язва. Они большей частью от язвы умирают.
– Это не причина, злобно пробормотал Рейнольдс. – Это следствие.
Врач поднял голову и улыбнулся.
– Наши профессора не поняли бы вас.
– Значит, они круглые дураки, – ответил корабельный кок.
– Может быть, вы и правы, – сказал врач. Он потрепал Блесси по руке и встал. – До свиданья, Лихейн, – бросил он на ходу полисмену и вышел из комнаты.
На щеке у Блесси, словно отбивая дробь под кожей, дергался нерв. Взгляд у него был остановившийся, глаза сухие, слезы на щеках тоже высохли. Он, не двигаясь, сидел на койке, глядя себе под ноги.
Полисмен сунул записную книжку в карман и открыл шкафчик О’Шонесси. Он осмотрел лежавшие там вещи.
К Блесси подошел Зетс. Его изрытое оспой грубое лицо помрачнело от жалости.
– Не надо горевать, – сказал Зетс и вздохнул. – Тяжело жить на свете. – Он покачал головой. – Бедному человеку тяжело жить.
– Эй ты! – окликнул Блесси полисмен. – Если вы с ним были приятели, так можешь забирать его вещи.
– Ничего мне не надо, – сказал Блесси.
Нокс подскочил к шкафчику.
– Я возьму! – крикнул он и запустил туда руку.
Полисмен оттолкнул Нокса.
– Стой! Тебе что надо?
– Ведь пропадет, – взволнованно проговорил старик, – зачем пропадать добру?
– Ишь, заторопился! – крикнул полисмен. – Старая песочница, – насмешливо добавил он, – гробокопатель.
Льюк Холл нерешительно подошел к Блесси. Он не знал, с чего начать.
– Мистер, – отважился, наконец, Льюк, – не сочтите за дерзость… – Он помолчал. – …Но у меня нет пальто, и если у вашего приятеля оно было, а вы без него обойдетесь, мне бы такая вещь очень пригодилась.
Блесси сидел, не поднимая глаз.
– Бери. Забирай все, что нужно.
– Благодарю вас, друг мой, мягко проговорил Льюк.
– Ну, шакалы, налетайте, хватай, кто что может, – сказал полисмен. Он отступил в сторону посмеиваясь.
Нокс подскочил к шкафчику и стал с лихорадочной быстротой перебирать вещи О’Шонесси.
– Мне позволили взять пальто! – крикнул Льюк, подбегая к нему. – Пальто мое. Полисмен захохотал.
– Все равно как на войне. Один свалился, а другие его обчищают… Ну что ж, – сказал он, зевая и потягиваясь, – мне здесь делать нечего. Когда еще из морга приедут! Часа через два, не раньше. Вы, ребята, покараульте его, а я пойду пива выпью, – и зашагал по проходу между койками. – Смотрите, как бы не удрал, – добавил он в виде шутки и вышел.
Горбун встал с койки.
– Гнида! – громко сказал он холодным, металлическим голосом. – Даже когда все люди превратятся в ангелов с крылышками, полисмен все равно останется гнидой.
Горбун подошел к койке О’Шонесси, посмотрел на неподвижное тело, покрытое одеялом, и тихо засмеялся.
– Ну вот, – сказал Горбун, – вот он и умер, и сволокут его в морг и дадут ему там номер, а потом выкачают из него всю кровь и подвесят как миленького за ухо на крюк. – Блесси вскочил с койки. Лицо у него подергивалось от боли и ярости.
– И это будет самый счастливый денек в его жизни, – с горечью закончил Горбун. – Аминь!
– Молчи! – задыхаясь крикнул Блесси.
– Аминь! – повторил Горбун. Он вернулся к своей койке и, забравшись под одеяло, зарылся лицом в подушку.
Блесси сидел сгорбившись. Слова Горбуна не давали ему покоя, вонзившись в мозг, точно тонкая отравленная игла. Он думал об О’Шонесси – о своем друге, о юноше, с которым ему пришлось прожить бок о бок больше года. Умер! Подвесят за ухо на крюк. Умер!
– О-о! – застонал Блесси. – О-о господи, господи!
Блесси был шахтером. Смерть не такой уж редкий гость в шахте; всякое может случиться там за восьмичасовую смену. Он видел людей, погибших под обвалившейся породой; он видел, как умирали забастовщики в пикетах; помнил своего дядю, сутулого горняка, притиснутого вагонеткой к стене штрека. От него осталось кровавое месиво, точно это была раздавленная букашка. Дело не в самой смерти. Нет, Блесси знал это. А в чем? Он чувствовал, что тут надо додуматься до самой сути, и мучительно искал ответа на свой вопрос. Ему уж не так часто приходилось думать, этому Блесси, этому рослому, словно высеченному из камня юноше, который вырос в рудничном поселке, учился жизни в лачуге у дымящегося террикона и пошел работать на шахту четырнадцатилетним мальчишкой. Ему не приходилось четко определять свое отношение к окружающему его миру, да он никогда особенно и не стремился к этому. Он рос, работал, а за последнее время знал только одно: нужно как-нибудь продержаться и не подохнуть с голоду. Но тут есть что-то другое. Это требует размышления. Дело не в самой смерти, дело не в том, что умрешь… Да. Теперь все стало ясно. Бессмысленная гибель. Бессмысленная, никому не нужная смерть! Все равно, что сваливать хороший уголь на террикон. Джимми О’Шонесси загубленный ни за что, ни про что. Был настоящий человек, а теперь повесят за ухо на крюк. Почему?