– О-о господи, господи! – крикнул Блесси, но он не знал, что произнес эти слова вслух.
Зетс подошел к нему.
– Не надо плакать, – сказал он. – Зачем плакать?
Блесси прислушался к этому тихому, мягкому голосу.
«Нет, – подумал он, – я не буду плакать. Зачем? За каким чертом? Заплачь, и тебя живо положат на обе лопатки». Нет, он не поддастся. Поддайся, и тебе живо наступят на горло. Из тебя сделают босяка. Босяк! Неужели он станет когда-нибудь босяком? Таким, как Бенсон! Тупым, грязным, одуревшим от пьянства попрошайкой? Нет! К дьяволу! Нет! Этого не будет. Никогда не будет! Скорее он весь мир разнесет на куски. Камня на камне не оставит!
Блесси вскочил с койки. Горечь, накопившаяся за долгие годы, обжигала его. Он задыхался, вспоминая все, что приходилось терпеть день за днем, ночь за ночью, холод, одиночество, страх, унижение без конца и без края. И он загорелся безрассудным, слепым, всепоглощающим желанием – нанести удар… сейчас, сию минуту, сейчас! Блесси закричал. Закричал, как лесной зверь. Он поднял койку и отбросил ее в сторону. Выхватил башмак из рук Нокса и вдребезги разнес электрическую лампочку. Потом со всего размаха швырнул башмаком об стену.
– Не дождутся! – кричал он. – Не сделают из меня босяка! Не дождутся!
Он метался по комнате, круша все, что попадалось ему на глаза, рвал одеяла, опрокидывал шкафчики. Его широкое скуластое лицо горело, рот был открыт, волосы короной обрамляли лоб. Все, кто был в комнате, безмолвно смотрели на него, перепуганные такой внезапной сокрушительной яростью, и пятились, уступая ему дорогу. Лысый с воплями ворвался в комнату.
– Что здесь такое? – Он схватил Блесси за обе руки и встряхнул его что было силы. – Перестань, сукин сын! Ты что, спятил?
Блесси мгновенно стих. Он стоял, обмякнув всем телом, обессиленный. Руки у него дрожали, лицо сразу осунулось.
– Ты что же это? – сказал Лысый, отступая назад. – Никак свихнулся? Что с тобой? Блесси молчал. Он стоял сгорбившись, тяжело дыша.
Рейнольдс подошел к нему и тронул его за руку.
– Я догадываюсь, чего ты хочешь, – мягко сказал корабельный кок, а как этого добиться, не знаешь. Стены здесь ни при чем! С ними драться незачем!
– Ну и болван же я! – сказал Лысый. Подрядился на работу, и где в сумасшедшем доме! Он потер плешь. – Ты мне за все заплатишь, Блесси, за все, что тут наворочено. Слышал?
Блесси вернулся к своей койке. Он взял лежавшую на одеяле куртку и кепи. Лысый вцепился в него.
– Ты куда?
– Оставь, – сказал Блесси. – Я не с-сбегу. Я не с собираюсь удирать!
– Завтра мы с тобой поговорим, – сказал Рейнольдс.
Блесси пожал плечами и вышел.
– Этот – настоящий. Из такого выйдет толк. – Из него выйдет толк, – пробормотал Рейнольдс.
– И ты туда же? Рехнулся за компанию? – сказал Лысый.
– Смейся, смейся, – ответил Рейнольдс. Дойдет и до тебя черед, тогда поймешь, в чем дело.
– Мы с Рокфеллером пока что не беспокоимся, – сказал Лысый и зевнул. – Слушайте, бродяги! Я гашу свет. С Новым годом и, сделайте такую милость, не помирайте вы больше сегодня ночью.
– Неужели нам придется спать с ним в одной комнате? – спросил Льюк, показывая на мертвое тело.
– А что же, в контору, что ли, прикажете его взять?
– Мне не нравится, что он лежит здесь.
– Ах, скажите пожалуйста! Ложись спать. Его заберут через час. – Эй! – Лысый увидел пальто в руках у Льюка. – Где это ты достал?
– Мне его дали.
– Чье это? О’Шонесси? – допытывался Лысый.
– Его. Ну и что же?
Лысый вцепился в пальто.
– Он мне остался должен за неделю. Пальто – мое.
– Вы не имеете права, – отбивался от него Льюк. – Он мне сам дал. Тот, другой.