– Лучше отдай, а то, смотри, дружок, упеку я тебя за воровство.
Льюк выпустил пальто из рук.
– Это нечестно, – сказал он.
Лысый ухмыльнулся.
– С Новым годом, Техас! – И вышел из комнаты.
Зетс вдруг с ожесточением плюнул.
– Все плохо. Все никуда не годится, – сказал он.
Рейнольдс тихо засмеялся. Он прикрыл заплывший глаз рукой, а здоровым весело подмигнул поляку.
– Это самый первый урок, – сказал Рейнольдс. – Я с этого же начал. На втором уроке поймешь, почему все плохо. Как по-твоему, почему?
Зетс молча смотрел на него.
Рейнольдс засмеялся и показал на свой глаз.
– Вот, полюбуйся, – сказал он. – Это меня полицейский в подземке угостил за то, что я продавал газету, газету, которую издает рабочий класс. Как по-твоему, почему он меня ударил?
Зетс непонимающе смотрел на него.
– Пойдем, – сказал Рейнольдс. Он потянул Зетса за руку.
– Куда пойдем?
– В уборную. Я хочу с тобой поговорить.
Рейнольдс повел его за собой.
– В уборной много чем можно заниматься, – шутливо добавил он и, приложив ладонь к заплывшему глазу, рассмеялся.
Они ушли в уборную. Свет в комнате погас.
Льюк Холл подошел к Ноксу.
– Можно лечь поближе к вам? – робко спросил он. – Сегодня канун Нового года, одному как-то не хочется оставаться.
– Пожалуйста, пожалуйста, вежливо ответил старик. – Голос его перешел в шепот. – Как я рад, что Лысый не углядел башмаков! – Он стоял, зажав под мышкой башмаки умершего.
– Плохо мне будет без пальто, – грустно сказал Льюк.
– Знаешь что? – воскликнул старик таким тоном, будто он только что сделал важное открытие. – У меня была очень тяжелая жизнь! Да, сэр! Сегодня канун Нового года, и я могу сказать это вслух: собачья жизнь! – Он погладил бородку. – Мне хотелось стать врачом, а учиться не пришлось. Сначала жил на ферме у родителей, учить меня им, конечно, было не по средствам. Потом стал трамвайным кондуктором в Бруклине и все равно не сводил концов с концами. Так и прозябал всю жизнь. – Старик помолчал. – Впрочем, поздно об этом думать, – печально закончил он.
– Хорошо бы разбогатеть, – сказал Льюк, – но ко мне деньги тоже не идут.
– Да, – продолжал Нокс, – как подумаешь, так бог никого из нас своими щедротами не баловал. Вот, например, я – у меня были все данные, чтобы преуспеть в жизни, а почему-то ничего из меня не вышло. Чем больше работаешь, тем меньше получаешь. Но я все-таки не хочу сдаваться. Может, когда-нибудь и добьюсь своего.
– Мне бы хотелось получить местечко в каком-нибудь банке на Уолл-стрит, – сказал Льюк. Говорят, что с этого и надо начинать.
Старик потер глаза кулаками, точно сонный ребенок.
– Устал, – жалобно проговорил он. Потом залез под одеяло, положил башмаки умершего под подушку. – Даже в шкафчик не решаюсь их спрятать. Хорошие башмаки. Голова его коснулась подушки, и он задремал.
Льюк перебрался на другую койку поближе к Ноксу. Он снял комбинезон и лег. Приятно было лежать, закутавшись одеялом до самого подбородка.
В комнате было темно и тихо. В окно долетал шум Бауэри. Льюк повернулся к старику.
– Давайте споем гимн, – предложил он. – Чувствуешь себя таким одиноким. Хочется как-то отпраздновать Новый год.
Нокс не ответил.
– Вы спите, друг мой?
Послышался храп.
«Хорошо бы хоть гимн спеть, – грустно подумал Льюк. – Сегодня Новый год».
Он шмыгнул носом и повернулся на другой бок. Наверху, должно быть, садятся за новогодний ужин. Он проголодался. А что сейчас делается дома? Может быть, его старики тоже голодные?
Несколько минут он лежал тихо. Потом тихонько запел. Он пел шепотом:
– Хороший гимн, – сказал Льюк самому себе. А что, если работы так и не будет? К горлу подступили слезы. Он уткнулся лицом в подушку и тихо заплакал. – Господи Иисусе! – молился Льюк. – Мне нужна работа. Сделай так, чтобы у меня была работа, пока я не умер, как вот этот несчастный. Ты мне поможешь, господи? Поможешь?
В комнате было тихо.
Все спали.
Бенсон, пошатываясь, открыл дверь. Он добрался до своей койки, лег навзничь и уставился в потолок. Горбун повернулся с боку на бок и закашлял. Старик Нокс крепко спал и всхрапывал во сне. А Льюк лежал, свернувшись клубочком, как ребенок, и лицо у него было мокрое от слез.