«Может быть, поступать так, как советовал ты мне, – это хорошо у вас, у гауров, где не появляются самозванцы, где пикнуть не смеют ваши дервиши, и где население не теряет так легко голову, как у нас…
«Нет, нет, геким!»
«Проси какое угодно вознаграждение, я дам тебе еще золота, лошадей, ковры, я подарю тебе сады, дома, но то что я сделал, я сделал. Наказание отрубанием руки восстановлено оно не будет отменено, пока стоит Марокко.
Султан поднялся со своего трона, давая понять, что аудиенция закончена. Ортолано понял, что настаивать на просьбе было бесполезно.
Еще и еще раз убеждали факты, что жизнь Востока, построенная на фанатических принципах застоя, невежества, варварства, не способна к усвоению малейших элементов, давно вошедших в обиход европейских стран.
Европеец, который пытается тут, среди одичалого и отупевшего населения, делать что-нибудь, всегда падает жертвой своих иллюзий…
Он стоял, склонив голову, не смея глядеть на лица торжествовавших свою победу приближенных султана.
– Ну что же геким, – вымолвил полу-ласково, полунасмешливо султан. – Хочешь я пришлю тебе сегодня красавицу рабыню, ласки которой заставят тебя скоро позабыть о крушении непригодного для нас плана изменения обычаев старины?
Молнией блеснула в голове врача мысль отказаться от подарка. Но потом на смену пришла другая мысль. И он, поклонившись султану, вымолвил:
– Твой подарок докажет мне, что я не потерял твоего расположения!
– Хорошо! Иди домой и жди моих распоряжений – милостиво махнул рукой султан, покидая приемный зал.
Приближенные толпой последовали за владыкой Марокко, и теперь каждый, учитывал, что султан как будто вернул хоть отчасти свое благоволение европейцу-врачу, сам торопился засвидетельствовать доктору уважение. Особенно низко изогнулся перед ним толстый Туркан, который, проходя мимо Ортолано, шепнул ему подобострастно:
– Но ты не забудешь, эфендим, что в моем лице ты имеешь самого верного и преданного слугу?
В тот же день в отведенный Ортолано загородный дом явился отряд дворцовой стражи, сопровождавший запряженную парою ослов колымагу, по бокам которой шли безобразные евнухи.
– Наш повелитель посылает тебе в знак милости свою рабыню! – сказал один из евнухов вышедшему встретить кортеж врачу.
– Принимаю с признательностью дар султана! – ответил обычной формулой доктор, не без любопытства поглядывая на дверцы колымаги, закрытые герметически расшитыми шелком занавесками.
Минуту спустя, евнухи буквально вытащили, словно тюк товара, из внутренностей колымаги какое-то человеческое существо, обращенное в подобие мумии.
– Это та женщина, – сказал евнух, – которую дарит тебе наш владыка. Ее жизнь и ее смерть в твоих руках. Ты можешь держать ее у себя в доме или выгнать на улицу, подарить, казнить. Это твоя полная и неотъемлемая собственность, твоя вещь! Прощай!
Приведенная женщина забилась в угол, и только когда кортеж с евнухами давно уже удалился восвояси, решилась показать свое лицо своему новому повелителю.
– Кто ты? – допрашивал ее итальянец. Откуда ты? Кто твои родители? Как ты попала в гарем султана?
Ортолано довольно бегло объяснялся на арабском языке, но общеупотребительный в Марокко диалект, состоящий из смеси слов арабских, берберских, испанских и еще один бог знает каких, представлял для него весьма значительные трудности. А подаренная султаном рабыня знала, по-видимому, только один этот простонародный диалект, и потому понять ее ответы оказалось далеко не легко. Только через час приблизительно, терпеливо повторяя вопросы и разбираясь в каждом слове рабыни, Ортолано узнал следующее: девушку звали Эстер или Эсфирь. Она была родом из Мазагана, из семьи тамошнего зажиточного ювелира и ростовщика Джегуды или Иегудды Бэль-Гамани.
Год назад в Мазагане были крупные беспорядки, во время которых ее отец был ограблен до нитки сначала бушевавшею чернью, а потом чиновниками самого султана, присланными усмирять восстание, и умер в тюрьме. Один из ее братьев и мать были убиты на улице. Сестра пропала без вести – по-видимому, была продана вглубь страны и теперь находится в горах у какого-нибудь богатого марокканца. Сама Эстер переходила из рук в руки, от одного работорговца к другому, и, наконец, два месяца назад была куплена Кизыль-Агою, то есть старшим дворцовым евнухом, чтобы стать служанкой жен и одалисок самого султана.
– Что же я буду делать с тобой? – спросил Ортолано. – Мы, европейцы, не признаем рабства. Ты не можешь быть моею рабыней.
«Хочешь, я отправлю тебя в Мазаган? Ты отыщешь там своих родственников!