— Да будет вам известно, сержант, что я не крючкотвор, а высококлассный адвокат, — обиделся я.
— Прошу прощения, — преувеличенно вежливо извинился Вьеник.
— Считайте, что я вас простил… Кстати, я не верчусь под ногами, а приехал по приглашению судьи Болта. Его честь явно что-то беспокоило, и он, скорее всего, хотел обсудить это со мной.
— У судьи причин для беспокойства хватало, это точно, — согласился полицейский. — И что вы теперь собираетесь делать?
— Возможно, поеду домой и обо всем забуду.
— Это будет самое мудрое решение, — улыбнулся Луис Вьеник. — Только, пожалуйста, не уезжайте из города. Лейтенант, когда вернется, наверняка захочет задать вам несколько вопросов.
— Лейтенант знает мой номер телефона. Не бойтесь, на ближайшее будущее у меня нет планов покинуть этот город. — У двери я остановился и помахал ему рукой. — Удачной охоты, сержант.
Судью Эдвина Маркуса Болта убили слишком поздно, чтобы новости попали в вечернюю газету. Я не оговорился, не в «газеты», а в «газету»! Хотите верьте, хотите нет, но в огромном восьмимиллионном городе только одна вечерняя газета. Все остальные закрылись. Писали не то, что нужно? Профсоюзы разорили своими требованиями повысить зарплату? Кто знает? Все может быть. Зато утренние газеты… кстати, утренних ненамного больше, чем вечерних, — всего две… вынесли сообщение о смерти Эдвина Болта на первые полосы. Правда, обе статьи вышли какими-то скомканными и расплывчатыми. Никто толком не знал, что же произошло в доме федерального судьи накануне вечером.
Сразу после обеда мне позвонили и снова пригласили в гости. Только на этот раз приглашала вдова. Не мог бы я приехать на семейный совет, поинтересовалась миссис Болт. Помимо меня, она пригласила дочь судьи от первого брака и ее мужа. Только одна маленькая просьба, добавила вдова перед тем, как положить трубку. Если меня не затруднит, не мог бы я приехать на полчаса раньше? Она хотела бы поговорить со мной наедине.
Лаура Болт, до замужества Лаура Педерсен, оправдывала свою девическую фамилию. Высокая блондинка, в жилах которой, несомненно, текла скандинавская кровь, став в девятнадцать моделью, успела поработать в ведущих американских рекламных агентствах. В двадцать восемь Лаура вышла замуж за подающего большие надежды юриста, а в тридцать стала вдовой. У нее были огромные голубые глаза, широкие скулы и безупречная прозрачная кожа. Она нервничала и постоянно покусывала ослепительно белыми зубами ногти.
Нетерпеливо отмахнувшись от моих соболезнований, миссис Болт сразу перешла к делу.
— Мне нужна ваша помощь, мистер Джордан, — сказала она.
— В чем?
— Полиция не скрывает, что считает меня главной подозреваемой. Как вы, надеюсь, понимаете, мне это не нравится. Я боюсь попасть за решетку. Мне нужен совет опытного адвоката. Мне нужен адвокат. Я знаю, что мой муж высоко отзывался о ваших профессиональных способностях. Вчера он несколько раз вспоминал вас. Я прошу вас защищать меня от обвинений полицейских.
— Вы убили своего мужа? — задал я вопрос, который обязан задать адвокат своему клиенту.
— Нет, — твердо ответила Лаура Болт.
— Хорошо, я согласен защищать вас. — Теперь независимо от того, нравится это блюстителям порядка или не нравится, но я получил право «вертеться у них под ногами». — Вам уже предъявили официальное обвинение в убийстве?
— Нет, мистер Джордан, но все понятно и без обвинения. Полиция обыскала весь дом, причем особое внимание уделила моей скромной персоне. Мою спальню и все вещи они перевернули вверх дном. Конечно, они искали орудие убийства… Повторяю, я не убивала Эдвина Болта. Не буду скрывать, мы с ним нередко ссорились, но были в нашей семейной жизни и светлые минуты. Мне нравилось быть женой всеми уважаемого человека. Федеральный судья и его супруга занимают высокое положение в нашем обществе. Персона судьи… как бы это получше выразить…
— Священна?
— Совершенно верно. Персона федерального судьи священна для обывателей. Есть что-то путающее в черных мантиях, в торжественных объявлениях приговоров виновным… Мне не хочется об этом говорить, — с тяжелым вздохом закончила Лаура Болт, — но временами вся эта торжественность была самым обыкновенным притворством и враньем.
— Что вы хотите этим сказать? — насторожился я.