Зашевелился Форестер и тоже попытался подняться, опираясь на руки и тихо постанывая.
— Почему… — начал Себастьян и замолчал, потому что понял, и вопрос оказался лишним.
— Нет… — прошептал он.
Он забрал у Памелы из рук тело дочери, и жена позволила ему это.
— Элен, родная моя, — сказал Себастьян.
Тоненькая струйка крови стекала по щеке девочки, рану Себастьян не смог отыскать, может, ее и не было, а может, он не хотел видеть.
— Господи, — сказал Форестер. — Ну и… Послушайте, положите девочку на диван. И садитесь. Нужно обсудить, что мы скажем полиции.
— Что? — не понял Себастьян. Полиция? Почему?
Форестер помог подняться Памеле, усадил ее в кресло, она не сопротивлялась, сказала «Спасибо» и ушла в себя, закрыла глаза, чтобы не видеть мужа, не видеть ничего, не понимать, мало ли что могло случиться на этом свете, всего не понять, достаточно оставаться в своем мире, где никто никогда не умирает, и, значит, Элен тоже жива, она не может умереть, это смешно, это просто смешно…
Памела смеялась, кашляла, продолжала смеяться, и Форестер резко ударил ее по щеке.
— Спасибо, — сказала Памела. — Басс, оставь Элен в покое, она спит.
— Да, — сказал Себастьян. — Надо позвать врача.
— Они будут здесь максимум через полчаса, — сказал Форестер. — Может, через минуту.
— Вы здесь ни при чем, — мрачно заявил Себастьян. Он пришел в себя настолько, что мог более или менее практически оценить ситуацию. От Памелы толку было мало, она не реагировала на окружающее — то ли думала о чем-то глубоко личном, то ли просто отсутствовала.
— Вы ни при чем, — повторил Себастьян. — Очевидно, мы били Элен, это они уже говорили, а сейчас скажут, что один из ударов оказался…
Он не мог произнести нужное слово.
— Послушайте, — поморщился Форестер. — Вы не понимаете. При чем здесь побои? Вы забыли? Кого вы ударили лэптопом?
«Так это был лэптоп, — подумал Себастьян. — А мне показалось: что-то вроде палки. Как искажается восприятие…»
— Это была не Элен, — сказал он. — Это был Годзилла. Он вас душил.
— Да, — кивнул Форестер, — до сих пор не могу… У меня есть следы на шее?
— Сколько угодно. Сплошной синяк. Больно?
— Оставьте, Себастьян. Вы сказали — Годзилла? По-моему, это был… Не знаю… Скорее, медведь, очень тощий и сильный…
— Если бы я не ударил, Элен была бы жива.
— Кадр сменился, понимаете? — сказал Форестер. — Всего лишь сменился кадр. И в этот момент вы…
— Вот что, — сказал Форестер, прерывая себя, — я смою кровь — вы тоже, кстати, запачкались… Возьмите Элен на руки и идите к выходу, делайте вид, что девочка заснула, пожалуйста, возьмите себя в руки, идите к стоянке, вы помните, где я поставил машину? Вот ключи, забирайтесь на заднее сиденье, девочку положите, чтобы ее не было видно, и сидите, пока я не приду, договорились? Памела, вы пойдете со мной, я буду держать вас под руку, пожалуйста, молчите, хорошо? Вы поняли? Себастьян, идемте в туалетную комнату, это здесь, видите дверь? Черт. Поздно, они уже здесь.
Физик смотрел в окно: мимо корпуса медленно ехала полицейская машина.
— Все меняется, — сказал он. — Поднимемся в лабораторию системотехники, там ремонт, это двумя этажами выше, я вас запру и вернусь сюда, а вы сидите тихо, пока я за вами не приду, хорошо?
Он подошел к двери, выглянул в коридор, с кем-то поздоровался, подождал немного, а потом подал Себастьяну знак выходить.
— Пам, — сказал Себастьян, — идем, Пам. Пожалуйста.
Девочка ничего не весила. Он нес Элен так, чтобы ей было удобно лежать, но голова все равно свешивалась, и Себастьян прижал дочь к себе, ей стало не так комфортно, но зато голова не качалась, как у мертвой. Памела послушно встала и пошла следом.
Коридор не был пустым, как надеялся Себастьян, двое мужчин о чем-то спорили у высокого окна, выходившего во двор, женщина ждала лифт, из аудитории напротив доносились громкие голоса; Форестер шел впереди, Себастьян пропустил Памелу вперед и шел последним; по узкой лестнице они поднялись на следующий этаж, потом еще на один, здесь в коридоре никого не было; невыносимо пахло краской и какой-то химией, стояли шкафы, за одним из которых оказалась полуоткрытая дверь, куда и вошел Форестер, поманив рукой Себастьяна. Тот пропустил Памелу, вошел следом в пустую комнату — здесь, должно быть, собирались красить и ободрали стены по самую штукатурку; два окна выходили в сторону университетского парка, отсюда, наверно, видна была стоянка автомобилей, хотя зачем нужно было видеть именно ее, Себастьян не очень себе представлял.