Князь Вяземский владел довольно поместительным домом на Сенной, близ церкви Спаса; первый этаж оного был каменный, и там размещались все-различные службы, а второй — деревянный и жилой. Там-то и проходили наши ежевечерние собрания. Бывало, чуть смеркаться начинает, как и подтягивается народец один за другим, а у князя уж и стол готов. Хотя в ту пору он лет тридцати пяти был, но женою не обзавелся и проживал один с немногочисленной челядью, зато поваров держал отменных. Среди оных вящее всего славились двое: француз Трамбле и Михайло Кукин из его дворовых людей. Француз обыкновенно готовил сладкие кушания и соусы, а уж Кукин на закуски был особенный мастер: блины у него отменные получались и с икрою, и с семгою, и с балыком, а уж что за стерляжью уху с подовыми пирожками он делал, так это я вам и передать не могу.
Насытившись, вся компания, натурально, садилась за карты. Играли обычно не по-крупному, однако бывало, что к утру счет уже и на сотни шел. И хотя до сей поры я и небольшой охотник картежный был, но тут открылось, что фортуна в этом деле особенно для меня благоприятна, так что редкое утро я без выигрыша в кармане домой ворочался.
Вот в таковом-то приятном времяпрепровождении и приближался для меня светлый праздник Святыя Пасхи, когда ожидал я прибытия молодой жены своей и любезной тещи.
Надобно отметить, что попервоначалу оные сборища наши сугубо мужской и холостяцкий характер имели, но вскорости стали на них появляться и дамы. Первыми отметились приятели мои Олсуфьевы и Капышкин. Как-то, испросивши на то согласие князя, привели они все трое своих конкубин из петербургских мещаночек, с коими дотоле лишь по собственным холостяцким квартирам одиночество коротали. Ну а дальше — больше: Григорий Орлов и бывший тут же брат его Алексей что ни вечер — с новыми пассиями являться принялись, а за ними и другие гвардейцы тушеваться не стали, так что с той поры уж у нас иное веселье пошло: то и глядишь, что после ужина заместо того, чтобы к столам ломберным поспешать, некоторые парочки стремятся уединиться в разных закоулках, дабы время еще с большей приятностью провести.
Князь, который сам же первый своим попустительством и дозволил эдакую вольность, был поначалу не весьма доволен характером, в коий пришли дружеские застолья наши. Однако ж братьям Орловым удалось убедить его, будто таковым образом мы отведем от себя всякие подозрения со стороны двора и правительства, и догляд-де за нами прекращен будет.
Между тем Государю и окружавшим его немчинам и так не до такового догляду было, ибо и самый двор пребывал в непрерывном загуле, так что сложнехонько было отыскать в ту пору среди правителей наших хотя бы две пары голов трезвых.
Наконец до Светлого Христова Воскресения осталось уж не более двух дней, и тут ввечеру Великого четверга попутал меня нечистый разгласить предстоящий приезд супруги среди приятелей моих. Тотчас же все оные принялись кто во что горазд бранить меня и смеяться. Более же всех старался Андреян Капышкин: «Ба, ба, ба! Что ж ты такой-эдакой до сей поры время-то терял да ни разу последними деньками свободы своей не попользовался! Мы-то тут почти все еще неохомутанные и от уз Гименея свободные, да и то не плоховали; ты же, точно чернец какой, женского полу сторонился». Оба же брата Олсуфьевы порешили, что как я опять в оный вечер к князю один явился, то надобно непременно везти меня к девкам и там уж веселие продолжить. Не зная, смеяться мне или плакать над предложениями эдакими, напомнил я товарищам своим о том, что ноне Страстная седмица, в каковую честному християнину прелюбодеянию предаваться совсем уж негоже; да ежели бы и поста не было, все одно мне, как человеку женатому, к девкам бегать непотребно. На это Капышкин пуще прежнего засмеялся: «Что ж, что пост? Водку-то ты, эвон, пьешь и не морщишься, а естественнейшие потребности человеческие за грех почитаешь! Да и что за важность, что ты женат? Разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома кухня имеется?»
К чести своей должен сказать, что, невзирая на все оные реприманды, остался я неколебим и искушению диавольскому не поддался. Но уж от возлияний совместных по поводу предстоящей разлуки с товарищами моими (ибо не можно же, с супругою живя, все-то ночи вне дома проводить) уклониться никакого способу мне не представилось. И так-то усердно и сам хозяин, и гости его меня потчевали, что в скором времени упился я, что называется, до положения риз.
Плохо помню, как уж ночью усадили меня Иван да Петр Олсуфьевы в свою коляску и, до самой квартиры довезя, под руки, с трудом ногами передвигающего, в оную завели.