«Сексодром готов, — сказала женщина, застелив кровать свежей простыней. — Я тоже готова».
«Раздевайся», — процедил он глазам; потом, развалившись в кресле, смотрел на это.
«Слушай, — совсем другим тоном, покусывая губу и нерешительно хмурясь, обратился он к женщине, — у меня есть маленькая слабость, за которую я готов доплатить, ну, скажем, треть от оговоренного».
Настороженное: «Да?..»
«Я хочу, чтобы ты надела маску».
Облегчение: «Какую?»
«У меня с собой», — ответил он уклончиво.
Женщина пожала плечами: «Ладно. Давайте рассчитаемся».
Он отдал деньги, потом достал маску, выполненную одним умельцем в далекой деревне по его специальному заказу.
Женщина хмыкнула, надела маску и стала ЕЮ.
Вновь сбывалась его мечта: он обладал ЕЮ, он брал ЕЕ жестко, быстро и нарочито грубо — за все отказы, что были до НЕЕ, за все взгляды, которые не видели его, за вечный страх быть отвергнутым. Он брал ЕЕ, и ОНА билась и стонала под ним от страсти, и это наполняло его уверенностью в себе; только чем дольше все продолжалось, тем яснее становилась ему наигранность ЕЕ чувств. ОНА опять обманывала его, опять смеялась над ним. Даже под ним ОНА отвергала его.
И он взревел, и его пальцы нашли ЕЕ горло, и ОНА закричала, но крик стал хрипом, сдавленным бульканьем, а потом и вовсе прервался, и ужас, с которым смотрели на него глаза сквозь прорези маски — ЕЕ глаза! — позволил ему кончить.
С минуту он блаженно лежал рядом с телом, ощущая полное удовлетворение и с легкой печалью провожая отпускавшую разум страсть, чувство свободы и силы, но нужно было вставать и отступать, пока багровая пелена окончательно не рассеялась, потому что она поможет замести следы, поможет ничего не забыть, и тогда можно будет вновь спокойно жить, ловить невидящий его взгляд, отступать в сторону и мечтать — неделю, две, месяц, — пока желание не вернется, не заполнит его, медленно и неотвратимо вытесняя остальные интересы, не замкнет разум на себя, и он опять превратится в кипящий сосуд, и вновь осознает себя в пустой комнате.
Он не мог забыть свое первое убийство, как ни желал этого. Наследство ненавистного дядюшки, полупарализованного и не без гусей в голове, передозировка барбитуратов — бытовуха, но с нее начался этот порочный круг, который лишь расширяется и не выпускает его из себя. Дело в том, что у убийства были свидетели. Даже не свидетели, а те, кто МОГ что-то видеть. И он был вынужден убить и их тоже. Но чем больше он убивал, тем больше становилось свидетелей.
Он перестал нормально спать, потому что любой шорох мог оказаться шагами, возмездием. Когда он понимал, что его могла видеть еще одна группа людей, его бросало в жар и в холод; он знал, что времени нет, что его могут сдать в любую минуту, и летел сломя голову, с недоработанным планом, импровизировал на ходу и убивал.
Наследство давно присудили ему, и это было хорошо, потому что теперь отпала необходимость отвлекаться на другие проблемы типа работы и существенно расширились возможности заметать следы. Он покупал наемников, чтобы устранять свидетелей, а потом других, чтобы убрать убийц. Но все равно в конце он убивал сам. Он понимал, что по-настоящему обезопасить себя можно, лишь действуя с максимальной жестокостью, то есть убивая саму возможность какого-либо знания о себе.
И только иногда, днем, он страдал не от страха, а от осознания потери: ведь добивался он этих денег не для такой жизни, ведь были какие-то планы, мечты… Только он больше не помнил их. Рассудок отказывался концентрироваться на отвлеченных понятиях, а таковыми он считал все, не касающиеся поиска свидетелей и планирования убийств. Он хотел бы действовать планомерно, но страх заставлял его совершать судорожные движения и судорожные поступки, и, может быть, в бессистемности была его сила.