— А зарезать? — вдруг перебил Сеня.
— Зарезать? — переспросил Горшков. — И я подумал…
— А почему нет? Как вы считаете, если бы на Еву напал хулиган, стала бы тетка ее защищать?
— Не сомневаюсь. Она бы горло перегрызла любому за племянницу. Я заметил, с какой нежностью она говорила о девушке. Даже лицо преображалось, светлело. Так что это возможно, но не вероятно. По словам Яковой, все было тихо-мирно во время встречи и с тем, и с другим. Ее потянуло спать… Может, перед свиданием она принимала таблетку?
— Но почему засыпал мужчина? При вскрытии никаких следов лекарственных препаратов не обнаружено.
— А тебя в сон не клонило после бутылки коньяка?
— Я столько не выпью.
— Может, причина в этом. От малой дозы коньяка давление поднимается, от большой — резко падает. Дама спит, ну, и он пристраивается рядышком.
— А почему голый?
— Ну, это ты у него спроси. Понимаешь, есть еще один момент — весьма интересный. Я сказал Ядвиге насчет яблока. Она тут же отреагировала оригинальной фразой: «яблоко греха».
— Н-да. В этом что-то есть. Как она объяснила эту метафору?
— «Библейскими сказаниями», якобы вчера читала и случайно вырвалось. А еще намекала, что с Евой не все в порядке.
— В смысле?
— Ну… — Горшков постучал указательным пальцем по лбу.
— Вот уж не сказал бы. По-моему, все о'кей. Хотя и склонна к срывам. Все они, женщины, такие…
— Не скажи. Ядвига не такая, у нее, наверное, нервы железные. Говорю, что Якова в двух убийствах замешана, а она и глазом не моргнула. Такая на многое способна. Ладно, Сеня, давай по домам. Утро вечера мудренее. Забудем на время о «яблоках греха».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Прошло три месяца. И Горшков, и Сеня стали постепенно забывать о двух нераскрытых убийствах, хотя они и числились по-прежнему за ними. Заедала текучка, и совершенно не было времени поразмышлять над загадкой «яблока греха». Ножи остались лежать среди других вещдоков, яблоки сморщились и усохли, и Горшков, если на глаза ему — в магазине на витрине, в руках у ребенка — попадался этот фрукт, ощущал внутренний дискомфорт.
Как-то у них с Сеней совпало дежурство по городу, приятно было время от времени поговорить по телефону. Было около одиннадцати, когда раздался телефонный звонок. Горшков снял трубку.
— Евгений Алексеич, тут у нас Ядвига Павловна Немова. Желает говорить лично с вами и срочно.
— Сейчас буду.
УВД находилось в двух кварталах ходьбы, и Горшков одолел их за пять минут. Черные с проседью волосы Немовой были растрепаны, глаза лихорадочно блестели, она нервно терла ладонь о ладонь. Увидев входившего Горшкова, вскочила со стула, бросилась навстречу.
— Я на машине. Быстрее поедемте со мной. Это не очень далеко, — она схватила его за рукав, потянула к выходу.
— Да что случилось, Ядвига Павловна? На вас лица нет!
— Вы все поймете. Там… Я все расскажу. Пожалуйста! Только нужен врач. Позвоните в «скорую»…
— Адрес? — видя, в каком состоянии находится Немова — женщина с «железными нервами», он решил подчиниться.
— Это дом лесника.
Горшков набрал 03.
— Старший следователь прокуратуры Горшков. Срочно подъезжайте на развилку в сторону леса, там встретимся, — бросил трубку. — Сеня, позвони Николаеву, пусть подменит меня на пару часов.
— Будет сделано, — Дроздов был заинтригован.
Дверь небольшого бревенчатого дома была распахнута настежь. Немова побежала первая, развевая полами черного плаща. «Фурия», — подумал Горшков, поспешая за ней. Замыкал цепочку врач «скорой». Женщина не вошла, а буквально ворвалась вовнутрь, кинулась к широкой лежанке в углу комнаты. Остановилась как вкопанная.
— Где она? Где Ева? — повернулась к Горшкову, не видя его: ее взор бессмысленно блуждал по единственной комнате.
Снова повернулась к лежанке, наклонилась, осматривая подушку в розовой наволочке, простыню, откинутое светлое покрывало.
— Я сошла с ума, — она с силой потерла лоб рукой. — Воды! Пожалуйста, дайте воды!
Врач, недоуменно переглянувшись с Горшковым, зачерпнул жестяной кружкой воду из ведра, стоявшего на табурете возле порога, подал женщине. Стуча зубами, она выпила до дна.
— Ничего не понимаю. Она должна быть здесь. Я убила ее. Я не хотела… Может, она только ранена? Но где она? Он не забирал ее, понимаете? Мы уехали оба. Она оставалась здесь. Куда она могла деваться? — Немова была явно не в себе.