Вадим стоял, боясь пошевелиться. Самые противоречивые чувства царили в его душе — от холодной ненависти до жалости к поверженному врагу. Они волнами накатывались на колотящееся сердце, но вот в голове было звеняще-пусто, вакуум. Вернее, одна мысль там присутствовала, рефреном стуча в висках: что ему теперь делать? Как, черт возьми, поступить?
Лишь через две минуты он справился с эмоциями, в которых и сам толком не мог разобраться, и, не чувствуя ног, приблизился к алгойцу и осторожно присел на корточки рядом с телом, покосившись на гранату с взведенной пружиной. Выглядела она какой-то игрушечной, ненастоящей, но только выглядела; на самом деле в узком ребристом цилиндре были запрятаны и сокрушающая сила, и мощь, убийственные в своем предназначении. Вадим никак не мог отвести взгляд от сведенных на пружине пальцев. Не потому, что испугался (хотя, конечно, как и все, смерти боялся и страшился), а потому, что граната эта вдруг стала для него неким символом. Символом самопожертвования и бесстрашия — сделать все, чтобы не даться живым. На последнем издыхании, практически полумертвым, думать только о том, как бы подороже продать свою жизнь — это… Это, по меньшей мере, заслуживало уважения.
Интересно, закралась вдруг неуютная мыслишка, а он смог бы вот так? В грязном подвале безымянного города, вдали от своих, которые, может, так никогда и ничего не узнают?.. Шальную мысль он быстренько отогнал куда подальше. В штурмовике, на таран… А здесь, вот так?..
Что-то сместилось в его сознании и слегка изменился угол зрения, под которым он раньше в целом смотрел на эту войну, больше похожую на мясорубку. Сместилось и изменилось неуловимо, чуть-чуть, самую малость, буквально на градус. И причина была в этом алгойце, вернее, в его силе воли и боевом духе, с которыми он, Вадим, столкнулся сейчас непосредственно, лицом клицу: умирая, думать не о собственной смерти, а о возможной гибели врагов. Ведь войну-то Вадим рассматривал через оптику, через киб-шлем, и сейчас, столкнувшись в этом подвале с реальным ее проявлением, где, почти бездыханный, лежал враг, он и растерялся, и опешил: полумертвый алгоец исподволь, незаметно, рушил те стереотипы, что сложились у него о враге. Потому что самопожертвование и мужество, как он считал, были присущи лишь землянам. Ведь это так по-человечески — не даться живым, подорвав себя вместе с врагами.
Но все это, как говорится, лирика. А вот что прикажете теперь делать? Какой-нибудь десантник на его месте, наверное, и не раздумывал бы, пристрелил бы, и все дела; но он-то пилот, для него это просто немыслимо — выстрелить в распростертое беспомощное тело рука бы просто не поднялась. И не потому, что он такой чистоплюй и размазня (сшибал же алгойские истребители и не морщился. Но это там, наверху), а просто не видел в этом ни смысла, ни необходимости. Да и желания тоже не имел никакого. Потому что уже жалел этого алгойца и где-то даже сострадал. На уровне эмоций.
Вадим отвел наконец взгляд от гранаты и тут же наткнулся на темные немигающие бусинки. Тявка, про которого он как-то и забыл, прижался к щеке алгойца, положив длинную печальную морду на его плечо, и смотрел на Вадима тоскливыми глазами, будто понимал, что смерть вот-вот заберет этого алгойца. Да ведь он-то и позвал меня именно на помощь! — ошеломленно догадался Вадим, и все поведение тявки тут же предстало совсем в ином свете.
На помощь?.. Помочь врагу?!..
И Вадим оторопел от собственной же мысли, к которой, вообще-то, внутренне уже был готов: а почему бы, собственно, и нет? Видеть страдания и муки других, пусть даже врага, тем более сейчас беспомощного, умирающего — это как-то не по-людски. Сознательно, в принципе, он этого не принимал (все-таки враг), но через подсознание прорывалась и не давала покоя другая мысль: мы же, люди, в массе своей милосердны, особенно к страдающим и уже поверженным. Мысль эта засела где-то в подкорке, а оттуда неожиданно закралась и в душу.
И еще одно обстоятельство сыграло свою немаловажную, даже решающую роль и повлияло на дальнейшие его действия.
Когда он еще раз более внимательно осмотрел тело, то поразился снова, до звона в ушах, потому что сейчас разглядел то, что не заметил с первого поверхностного взгляда.
Вадим, конечно, был знаком с анатомией алгойцев, того требовала война: врага надобно изучить, чтобы понять его слабые и сильные стороны, чтобы знать, как быстрее убить, уничтожить, успеть до того, как успеет он. И поэтому Вадим знал, что алгойцы, как и земляне, тоже двуполые. Вообще, существовало мнение, что когда-то потомки рептилий, каковыми и являлись алгойцы, на заре своей эволюции успешно занимались генетическими экспериментами и скоро превратились в тех, кого земляне и встретили на свою и их головы. Но о двуполости алгойцев Вадим как-то раньше не задумывался, не до того: в кибер-кресле штурмовика, с сенсорными перчатками на руках, с прицельной рамкой наведения перед глазами, когда сливаешься с машиной и мозгом, и телом, и душой, и сердцем, когда трясет от залпов скайгеров из круговой барабанной консоли, когда дух захватывает на бешеных виражах, когда глаза мечутся, считывая показания и выискивая цели, а мозг с помощью компьютера мгновенно просчитывает все варианты, — тут как-то не до анатомии противника, а больше до тактико-технических характеристик его истребителей-перехватчиков и штурмовых рейдеров. И тем сильнее подействовало на Вадима открытие того, что перед ним и не алгоец вовсе, а их женщина, алгойка. К тому же смертельно раненная. С гранатой. Женщина…