Она весело улыбнулась:
— У меня сегодня съезд Любителей Дьявольского Салата в Роксбери. Я продаю свои специальные кулинарные книги.
Я нахмурилась:
— Дьявольского Салата?
— Она имеет в виду травку, — пробормотал Шеп. — Она едет на конвенцию по марихуане. Господи.
Лолли зыркнула на внука:
— Прям как Трейс. Думает, что меня увезут в багажнике наркокартеля. Я просто продаю кулинарные книги.
— С рецептами с травкой, — добавил Шеп.
Она фыркнула, отряхивая воображаемые крошки с своего воздушного платья:
— Надо давать людям то, чего они хотят. У меня лучший рецепт брауни в трех округах.
Шеп глянул на меня:
— Когда будешь у нас на ужине, и Лолли предложит тебе выпечку — просто откажись.
— Ты совсем не веселый, — пожаловалась Лолли. — Знаешь, у меня есть новый сорт, говорят, он сильно усиливает возбуждение. Могу принести вам...
— Лолли!
Я протирала тряпкой один из множества пустых столиков, но с утра у нас уже была предвыходная суматоха. Если это хоть какой-то намек на то, что нас ждет, — нас накроет с головой.
Над дверью звякнул колокольчик, и я подняла взгляд — в пекарню вбежал Лука.
— Ти-Ти! Смотри, что я сделал! Это такая офигенская штука!
Этот восторженный, типично мальчишеский тон вызвал у меня улыбку.
— Покажи-ка.
— Это настоящая модель ледовой арены. Прямо как у Seattle Sparks. Теперь я смогу заучивать комбинации и все такое, — сказал Лука, поднимая макет, чтобы я могла рассмотреть его получше.
Саттон, переходя через зал, рассмеялась. Ее светлые волосы разметались по плечам. В руках у нее были пакеты, стопка писем и целый ворох детской одежды — Лука, видимо, скидывал с себя вещи весь день.
— Его вожатая в лагере сжалилась и сделала урок труда по теме хоккея — специально для него.
— Она меня понимает, — серьезно кивнул Лука. — Она знает, что я буду самым крутым тафгаем, прям как Жнец. Так что надо начинать уже сейчас.
Саттон сморщила нос:
— Очень надеюсь, что у тебя будет кличка получше, когда начнешь играть.
— Маааам, «Жнец» — это самая крутая кличка в лиге!
Саттон посмотрела на меня с притворной тоской:
— Когда-то я была крутой, но, видимо, мое сияние уже померкло.
— Ты снова станешь крутой, если захочешь научиться кататься на коньках. Тогда мы сможем тренироваться вместе, — предложил Лука с искренним энтузиазмом.
Уголки моих губ дрогнули:
— Я придумала тебе прозвище. Злобная Пекарша.
Саттон рассмеялась:
— Звучит звонко.
Лука поставил свою модель на стойку и принялся танцевать по пекарне, энергично виляя бедрами:
— Злобная Пекарша! Злобная Пекарша!
— Все, ты натворила дел, — простонала Саттон.
— Мы можем напечатать футболки, — усмехнулась я.
Она поставила свои пакеты на прилавок и начала разбирать почту, в то время как Лука юркнул за стойку — наверняка в поисках кексов.
— Ой, я забыла. В этой стопке было что-то для тебя.
Я напряглась. Мне никто не писал. Кроме Никки. И она всегда присылала письма на мой абонентский ящик в соседнем городке.
Горло тут же пересохло, когда я протянула руку за конвертом, который держала Саттон. Почерк был угловатый, без всяких зацепок — как будто специально, чтобы невозможно было определить, кто отправил. Где-то на краю сознания я слышала, как Саттон рассказывает о своих планах на выходные с Лукой, но я уже не могла сосредоточиться ни на чем, кроме письма.
Пальцы дрожали, когда я вскрыла конверт. Внутри оказался лист компьютерной бумаги. На нем — фотография. Моя. Снятая издалека, зернистая, но я узнала одежду, в которой была вчера, когда шла в The Mix Up.
Наверху страницы, размашисто, было выведено красными буквами: ШЛЮХА. Но дальше — только хуже.
Некоторые части моего тела были обведены. Рядом с ногами написано ЖИРНАЯ. Лицо — УРОДКА. Грудь — ШЛЮХА.
И все это звучало в точности как Брэндан.
37
Шеп
— Черт, это будет просто идеально, — сказал Энсон, пока мы стояли, разглядывая теперь уже объединенное пространство. Стены между прихожей и гостиной, а также между гостиной и кухней были полностью снесены. Дом стал неузнаваемым. Вместо официального и строгого — открытым и гостеприимным.
— Подожди, пока мы вставим огромные окна вон в ту стену.
Я уже видел все это в голове. Как они впустят в дом природу, как дом сольется с окружающим ландшафтом. А Тея предлагала такие идеи по озеленению, что они выведут все это на совершенно другой уровень. У нее действительно талант — она творит искусство с помощью растений.
— Не буду врать, у меня начинается зависть к дому, — пробормотал Энсон.
Я усмехнулся:
— Ты же знаешь, что викторианский дом получится крутым, когда закончим.
Уголки губ Энсона чуть дернулись:
— Получится.
И это действительно было важно для него — восстановить этот дом для Роудс. Так же, как было важно для меня, что Энсон согласился делить свое время между двумя проектами. Я знал, что он работает сверхурочно на обоих.
Я хлопнул друга по плечу:
— Спасибо, что взялся за это.
Он посмотрел на меня:
— Это моя работа.
Я закатил глаза. Каким бы влюбленным в Роудс он ни стал, некоторые его ворчливые замашки никуда не делись. Одна из них — не терпеть благодарности. Придется ему с этим смириться.
— Твоя работа — с восьми до четырех, с понедельника по пятницу. А ты приходишь на стройку раньше, уходишь позже. И я знаю, что в выходные ты работаешь над викторианским.
Энсон неловко переминался.
Я не выдержал и расхохотался.
— Да пошел ты, — буркнул он.
— Не можешь даже благодарность принять. — В этот момент телефон завибрировал в кармане, и я машинально ответил, не глядя на экран, все еще посмеиваясь над своим другом. — Алло?
— Шеп? Это Саттон.
Тревога в ее голосе моментально стерла всю весёлость с моего лица.
— Что случилось? С Теей все в порядке?
— С ней все хорошо, — поспешно ответила Саттон. — Но... ей пришло письмо. Не самое приятное. Его прислали в пекарню, но адресовано было ей. Она вся на взводе, Шеп.
— Уже выезжаю. Не уходите никуда.
— Хорошо. Я закрылась пораньше. Никто ее не побеспокоит.
— Спасибо, Саттон, — сказал я, уже направляясь к выходу.
Энсон сразу же двинулся за мной:
— Говори.
Я быстро прошел через дом, захлопнул за нами дверь и запер ее. Меня не волновали инструменты или снаряжение, что остались внутри. Я думал только об одном — о Тее.
Блядь. Неужели Брэндан ее нашел?
— Шеп, — коротко бросил Энсон.
— Саттон сказала, кто-то прислал Тее письмо в пекарню. Говорит, оно было мерзкое, и Тея на взводе.
— Вот дерьмо, — выдохнул Энсон. — Поехали.
Я бросил на него взгляд.
— Если смогу — помогу, — тихо сказал он.
Я понимал, что его предложение — не просто жест доброй воли. Это стоило ему немало. Он ушел из профайлеров из-за того, что потерял, и из-за того, что профессия у него отняла. Вернуться хотя бы на шаг назад в этот мир — значит снова заплатить цену.
— Спасибо, — выдавил я, горло сдавило, дыхание стало рваным.