— Просто… это не мой конёк. — Он проводит рукой по коротко стриженным волосам. — Понимаешь, мама всегда как-то просто меня понимала. Я думал, что это легко. Что если у тебя добрые намерения, тебя поймут. Но, очевидно, всё не так просто, и, наверное, я иногда довожу людей до белого каления. Не нарочно. Просто… вот так.
Я обдумываю это.
— Может, дадим себе домашку? Тебе будет легко. Посмотри все фильмы про Индиану Джонса и освежи в памяти песни Мадонны. Немного расположишь к себе Эйнсли — будет, о чём поговорить. А моя домашка — найти священника и напугать его своей мрачной жизненной философией? Подожди, а священники вообще носят штаны? Боже, они что, голые под рясами?
Он справляется со мной, как профи — просто игнорирует.
— Если я начну говорить про Индиану Джонса и Мадонну, она меня раскусит в два счёта. Она умная девчонка. Поверь. Я уже пытался ей подлизаться.
— Верно… ладно, а чем ты вообще интересуешься? — Я поворачиваюсь к нему, изучающе глядя.
Он нахмуривается и опускает подбородок. Божья коровка приземляется ему на колено, и он аккуратно её смахивает. С каждой секундой я всё больше поражаюсь.
— Ты не можешь назвать ни одной вещи, которая тебе интересна? — спрашиваю я. — Ну а чем ты любишь заниматься в городе? Кушать? Бегать?
Он пожимает плечами.
— Я вообще-то тут недолго. Вырос за городом, в районе Адирондак. Никогда не думал, что буду жить в городе. До переезда был тут всего два раза… всё ещё привыкаю. Наверное? Ну, если в целом… мне нравится нон-фикшн. Читать, я имею в виду. Что ещё… люблю смотреть Jeopardy! (*Jeopardy! — это популярная американская телевизионная викторина, в которой участники отвечают на вопросы в форме ответов, а сами вопросы даны как подсказки.), люблю собак… музыку 90-х… Я не против другой музыки, просто не трачу время на поиски чего-то нового.
— Круто! Так… а по работе?
Он вздыхает и скрещивает руки.
— Даже не буду рассказывать тебе о своей работе. Ты подумаешь, что я вру.
Я тыкаю его в бедро.
— Ночной радиоведущий? Ты ставишь старые хиты для влюблённых, разлучённых судьбой? «Эта песня для Джен — Гэри просит прощения, вернись»?
— Ага, это я, — сухо говорит он. — Угадала с первого раза.
— Бывший пилот? Лишился лицензии, потому что переспал со стюардессой прямо в кабине во время посадки? Искал острых ощущений, где только мог? Всё, чтобы почувствовать, что жив?
Он делает такое выражение лица, будто сдерживает смех.
Я хлопаю в ладоши.
— Всё ясно! Ботаник. Всю карьеру пытаешься скрестить два вида орхидей. И когда у тебя наконец получится, назовёшь гибрид в честь девушки, которая бросила тебя в старших классах. Когда она узнает, придёт к тебе домой и скажет, что никогда тебя не забывала. О, Майлз, это так трогательно!
На этот раз он всё-таки смеётся, проводя рукой по лицу. Я уже открываю рот, чтобы выдать новую теорию, но он, не глядя, тянется рукой и делает жест «стоп» в двух сантиметрах от моего лица.
— Я каменщик.
Я моргаю, хлопаю глазами, пытаясь переварить это.
— Что?
— Ты слышала.
— Такие ещё бывают? В двадцать первом веке?
— Кто-то же должен класть кирпичи, Ленни.
— Вот чёрт, — говорю я, откидываясь на спинку скамейки и уставляясь в пустоту. — Похоже, да. — Через минуту я поворачиваюсь и внимательно на него смотрю: — Не похоже, что ты… много сейчас кирпичей кладёшь?
— Ага. — Он снова скрещивает руки на груди. — Мой бизнес был за городом. Сосед научил меня ремеслу. А потом я… недавно получил немного денег. Это для меня в новинку. Так что я переехал сюда. Чтобы… ну, попробовать наладить контакт с Эйнсли. Получается так себе. Я с ума схожу от скуки. Привык вставать в пять утра, работать до изнеможения и падать в кровать после ужина. Мне этого не хватает. Работы. Но чтобы открыть бизнес в этом городе… может, я просто спущу все деньги и через пару лет поползу обратно домой.
Мы сидим рядом, переваривая это.
— Может, Jeopardy!?
— М?
Он будто выныривает из собственных мыслей.
— Вряд ли представится много шансов научить Эйнсли класть кирпичи. Так что давай попробуем вариант с Jeopardy!. Мне кажется, ей может понравиться!
— Ленни?
Я вздрагиваю и оборачиваюсь на знакомый голос, окликнувший меня с булыжной дорожки перед нами.
— Ленни, это и правда ты!
— Марция, — говорю я слабо, поднимаясь для привычных объятий, во время которых её многочисленные украшения больно тычутся мне в грудь, лицо и спину. — Привет.
— Детка, ты похудела! — восклицает она, берёт меня за руки и разглядывает с ног до головы.
Это правда. И выгляжу я как персонаж из «Битлджуса», но, похоже, её волнуют только сброшенные килограммы.
— Твоя мама говорит, что у тебя дела не очень… но ты только посмотри на себя… — Она делает выразительное лицо, бросая многозначительный взгляд в сторону Майлза. — Представишь нас?
— Майлз Хани, это Марция Маркуцио, давняя гигиенистка нашей семьи… и, пожалуй, семейный самозванец? — Как ещё описать человека, который влез в семейные дела чисто силой воли? — Марция, Майлз — мой друг. Это не свидание.
Она понимающе кивает, ни на секунду не поверив мне.
— Ну, рада видеть тебя среди живых. В прошлый раз мы виделись на похоронах.
У меня внутри всё сжимается, будто кто-то намотал на желудок леску и резко дёрнул.
— Это было ужасно, — театрально шепчет она Майлзу. — Такая молодая, конечно… но все ведь понимали, чем это закончится. Четвёртая стадия — это не про счастливые финалы.
— А, — моргает Майлз, а потом бросает взгляд на меня. Наверняка пытается понять, правильно ли он всё понял. Неужели Марция действительно может быть настолько бесчувственной?
Поверь, может.
— Рак яичников, представляешь! — продолжает она. — А такая была красавица. Удалили всё, знаешь ли, хотя ей бы, наоборот, влюбляться пора. Обидно, что так и не встретила никого. Такая потеря. А потом рак вернулся. Я всё думала: может, он вернулся, потому что она слишком радовалась, когда всё закончилось в первый раз? Нельзя искушать судьбу! Что это за повод — праздновать гистерэктомию? Нет, это было ужасно. А вот эта вот, — кивает она на меня, — переживала сильнее всех.
Я знала, на что идёт Марция, но всё равно онемела. Даже если бы она сбила меня такси, я бы не была в таком шоке. Как вообще можно верить в такое про Лу? И как можно говорить это вслух? Мне? Прямо в лицо? Как будто всё, что было с Лу, — просто печальная сплетня, которой она делится со случайными людьми в парке. Как будто Лу получила по заслугам. Я чувствую, как горячая волна эмоций поднимается от кончиков пальцев — и как только она дойдёт до груди, Марция увидит, что я взрываюсь.
— Ух ты, — говорит Майлз, глядя на неё с тем же выражением, с каким вчера смотрел на страстных танцоров. — Это было чертовски грубо.
— Что? — моргает Марция, решив, что ослышалась.
— Я сказал, вы ведёте себя чертовски грубо.
У неё отвисает челюсть.
У меня отвисает челюсть.
— Простите?
Даже не знаю, кто из нас с ней более потрясён. Услышать такое в лицо — это как удар током. Вся злость и боль, копившиеся во мне, разбегаются, как только он снова открывает рот.
— История Лу вам, очевидно, безразлична, — говорит он медленно. — А вот для Ленни… — Он сжимает моё плечо. Я здесь, говорит это прикосновение. И ты тоже. — Как я уже сказал. Грубо.
Марция делает прекрасную пародию на растерянную утку.
— Ленни, милая. Я не… я не это имела в виду. Просто… твой друг… — Она мечется между возмущением и смущением. Лицо красное, речь сбивчивая. В конце концов, она просто разворачивается и уходит, не попрощавшись.