— Что? — Реплика про гниющее тело — такой удар, что я едва выдерживаю. — Ну перестань. Я же не могу реально звонить тебе среди ночи!
— Почему?
— Потому что это — середина ночи!
— И что?
— А то, что ты в это время должен спать.
— И ты тоже.
Мы сверлим друг друга взглядом, пока он не опускает голову и не делает то, что могут себе позволить только люди с короткой стрижкой: проводит ладонью от макушки до затылка.
— Ленни, я не предлагал это, думая, что будет легко. Мне плевать, что это сложно. Конечно, сложно. Но если я хочу быть рядом, то мне надо действительно быть рядом. Ну и пусть я недосплю пару часов.
— Допустим… я тебе позвоню. И что ты сделаешь?
— Позвони и узнаешь.
Я молчу, и он тяжело выдыхает.
— Просто пообещай, что попробуешь хотя бы раз.
Ну, один раз не убьёт.
— Ладно, хорошо. Это уже твой цикл сна, не мой.
В его глазах вспыхивает триумф, и он выпрямляется.
— Я собираюсь в магазин. А ты оставайся здесь и спи. Вернусь через час или около того.
— Спать здесь? Зачем?
— Ты выглядишь так, будто не дойдёшь до лифта на своих двоих. А у меня тут вполне приличный диван.
А ведь правда… Мир сейчас — какая-то безумная кричащая клоунада, и мне бы не помешало немного поспать. Но если я представляю, как волоку своё… ну ладно, гниющее тело обратно в свою студию и падаю в узкую кровать — в теории звучит соблазнительно. Но, честно? Это же место преступления. Именно там я не сомкнула глаз ни на секунду. Одеяла сброшены, скручены, будто больные. Кто знает, что там вообще происходит.
А здесь… Посмотри только на эту подушку. И эти пылинки в солнечном луче. Из соседней комнаты доносится гул вентилятора, похожий на шум прибоя — как туман, убаюкивающий и тёплый.
Наверное, он принимает моё молчание за колебание, потому что наклоняется, снимает с меня рюкзак и ставит его на пол.
— Не хочу звучать как придурок, но это серьёзно для твоего же блага. — И он мягко, но уверенно тыкает указательным пальцем мне в лоб и слегка толкает назад.
Даже если бы я не бросила пилатес после первого же ужасного занятия, мой корпус всё равно не смог бы побороть физику. Я падаю обратно в подушки и решаю, что не буду с этим бороться. Сворачиваюсь на бок, беру запасную подушку и прижимаю её к голове. Отгораживаюсь. От него. От мира. Но в основном — от него.
Я остаюсь в сознании ровно на столько, чтобы услышать, как щёлкает входная дверь.
А потом — проваливаюсь в сон.
—
Когда я просыпаюсь, свет в комнате уже другой, а один носок наполовину сполз с ноги. Я сажусь так резко, что Майлз, сидящий за кухонным столом за диваном и читающий газету, чуть не умирает от испуга.
— Святой ужас! — он прижимает ладонь к груди, а страница газеты медленно сползает на пол. — Ты вынырнула, как мумия из гроба.
— Что вообще происходит, — бурчу я, протирая глаза и пытаясь понять, в какой я реальности.
— Ты только что проспала пять часов. Ты бы видела сейчас свои волосы — настоящее произведение искусства. — Он снова углубляется в чтение.
— А что это за запах?
— Я приготовил тебе обед. Ну, уже, наверное, ужин. Хочешь?
Я встаю и тихо стону — мышцы ноют, но не противно, а приятно.
— Сначала в ванную.
— Вон та дверь, — указывает он, не отрываясь от газеты.
Я направляюсь туда и смеюсь в голос, едва заглянув в зеркало. Мой пучок каким-то образом сместился на девяносто градусов вбок и наполовину распался. С другой стороны волосы топорщатся от статики. На щеке след от подушки, а глаза красные и припухшие.
Провожу несколько минут, без тени стыда осматривая его ванную. Полотенца для рук совпадают с банными. В душе ни следа плесени. Снова этот его 2-в-1 шампунь, который вообще-то надо запретить, но при длине волос в полсантиметра — сойдёт. Бумага в туалете, правда, уложена «неправильно», рулон подаётся снизу, поэтому я быстренько это исправляю. В аптечке — коробка презервативов, которую я, конечно же, трясу, пытаясь на слух понять, сколько там штук. Больше ничего интересного. Зато я замечаю запасную зубную щётку. Присваиваю её, чищу зубы и, закончив, ставлю в стакан рядом с его. Умываюсь, мажу руки кремом… и, пожалуй, всё.
— Что у нас на ужин? — спрашиваю я, выходя и приподнимая крышку с кастрюли, стоящей в центре стола. Из неё вырывается пар, и до меня доходит вкусный, насыщенный аромат.
— Просто чили. Извини. Я знаю, что ещё лето. Но хотелось сделать что-то сытное, чтобы в тебе осталось.
Я уже черпаю себе полную миску и не думаю принимать извинения, которых не требуется. Вдруг чувствую, как проголодалась.
Мы ужинаем молча, он всё ещё погружён в газету. Я мою посуду, полная энергии после сна и еды. Но как только выключаю воду, понимаю, что солнце вот-вот сядет. В животе образуется холодная пустота, а в глазах — слёзы. Мне не хочется уходить. Но и оставаться — тоже не хочется.
Это то самое время суток, когда всё, что я отталкивала последние несколько часов, снова начинает стучаться в дверь.
— Эй.
Он поднимает глаза.
— М?
— Давай сделаем домашку.
—
«Домашка» означает, что я тащу Майлза на десять кварталов южнее в магазин спортивных товаров. Этого не было в нашем изначальном плане, но всё во имя Эйнсли. Я помогаю ему выбрать бейсбольную перчатку.
«Помогаю» — это значит, что я влюбляюсь в продавца (низкий рост, густая борода, явно из тех, кто умеет водить джип по склону горы), а Майлз надевает на меня хоккейный шлем.
— Значит, — говорю я, наблюдая, как он примеряет детскую бейсбольную перчатку, которая закрывает максимум четверть его руки, — ты решил пойти по пути «поиграем с дедушкой в мяч»?
Он чешет затылок.
— Это отличная идея! — уверяю я. — Просто интересно, почему ты выбрал именно бейсбол?
— Я понимаю, что это клише…
— Но ведь гениально! Хотя… а что если ты поможешь ей стать крутой в каком-нибудь таком виде спорта, в котором никто больше не шарит? Например… вот в этом?
— Бадминтон? Это потребует от меня хотя бы малейших знаний о бадминтоне.
— Так играй с ней плохо. Учитесь вместе!
Он обдумывает идею, затем вешает бейсбольные перчатки обратно на крючки и направляется в отдел бадминтона.
Продавец — он же любовь всей моей жизни — подходит, чтобы помочь нам, и когда мы уходим, у Майлза целый пакет с ракетками, воланами и прочими штуками, а у меня в глазах сердечки.
— У него было обручальное кольцо, — замечает Майлз, глядя на меня, пока мы ждём зелёный свет на переходе.
— Я знаю, — бурчу в ответ. — Позволь хотя бы помечтать издалека.
Он бросает взгляд назад, на магазин, а потом снова на меня.
— Значит, ты никогда к ним не подходишь? Просто… мечтаешь?
— Ну да. Это хоть чем-то заняться. — Я подталкиваю его, когда загорается зелёный.
— Кроссворды, отжимания — вот чем можно заняться.
— А ты никогда не фантазировал о ком-то, кого только что встретил?
Его брови моментально, резко хмурятся, и он смотрит на меня так, будто пытается понять: а сколько она вообще знает о мужской психологии?
Я прыскаю со смеху.
— Я не о сексе, расслабься.
Он сдерживает смешок и качает головой.
— Это происходит автоматически.
— Я тебя не осуждаю. Это же нормально. Да и никто бы не догадался, что у тебя вообще в голове. У тебя лицо бульдога — ни один мускул не дрогнет.
— Лицо бульдога… — бормочет он, но я не останавливаюсь.
— Я не о том, чтобы «ух ты, красотка, хочу секса». Я говорю: ты никогда не видел кого-то и не думал: «Ух ты, наверняка она печёт лучшие брауни с двойным шоколадом. Вот бы съесть такое брауни после работы. А ещё, наверное, ей бы понравилось учиться рыбачить, и однажды мы снимем домик у озера, будем рыбачить и есть брауни, и я подарю ей кольцо моей бабушки, а потом у нас будут близнецы?»