— У тебя на футболке кошка ест лазанью? — спрашивает она меня.
— Это Гарфилд, — уточняю я.
— Кто это?
— Хорошо, что мы проведём вместе все выходные. Нам предстоит многое обсудить.
Она нервно теребит край футболки.
— Ладно.
— Я Ленни, — говорю я и, оставив взрослых позади, сажусь рядом с ней. — А тебя как зовут?
Она хмурится.
— Мама тебе не сказала?
Я улыбаюсь.
— Сказала. Но обычно люди начинают знакомство с того, что обмениваются именами.
— А. Ну да. Я Эйнсли. — Она скривилась, будто её стошнило.
— Тебе не нравится своё имя?
— У нас в школе ещё три Эйнсли. В других классах, но всё равно… — Она пожимает плечами.
— Правда? Вот это да. Мне оно казалось редким. А если бы ты могла выбрать любое другое имя, каким бы оно было?
Она снова пожимает плечами, явно всё ещё стесняется.
— Не знаю. Что-нибудь покруче. Например… Чёрная Борода. Или Дарт Вейдер.
Я громко смеюсь, и она, хоть и пытается скрыть довольную улыбку, продолжает играть с краем своей футболки.
Она мне сразу понравилась. А вместе с ней и её мама. С таким адресом в Верхнем Ист-Сайде, с идеальным хвостом и одеждой от Lululemon с головы до ног, я бы поставила все деньги на то, что Эйнсли — вылизанная копия своей матери. Я уже такое видела. Но Риз и Эйнсли — удивительно странная, но милая парочка.
Риз опирается на косяк двери и улыбается нам.
— Я пойду немного поработаю у себя в кабинете, пока не уехала. Если что-то понадобится, зови, Эйнс.
— Ага.
Риз машет рукой и исчезает. Эйнсли бросает взгляд на дверной проём:
— А. Привет, Майлз.
— Привет. Я тоже здесь… если вдруг понадоблюсь.
Эйнсли мгновенно морщит лоб.
— А зачем ты мне?
В этом невинном, но безжалостном детском вопросе есть что-то, от чего хочется сжаться. Майлз выглядит так, будто его ранили в самое сердце, но спустя мгновение его взгляд каменеет, и он смотрит на меня:
— На всякий случай, — бурчит он.
Майлз исчезает, а Эйнсли снова принимается теребить край футболки.
Ну что ж. Похоже, в этой семье придётся лавировать.
Я замечаю стопку бумаги для принтера и беру один лист. Эйнсли перекатывает в мою сторону несколько цветных карандашей. Через полчаса, когда её живот начинает урчать, как тролль под мостом, мы исследуем холодильник и кладовку, обсуждаем, что бы нам приготовить, и хохочем над тем, как отвратительно пахнет дорогой сыр из ящичка с деликатесами.
Дважды мне кажется, что кто-то ещё стоит рядом, но когда я поднимаю глаза — никого нет. В третий раз в дверях появляется Риз, улыбается.
— Я сейчас уже ухожу. Эйнсли, хочешь помочь мне выбрать украшения на выходные, милая?
Эйнсли тут же ускакала за мамой, а я осталась на кухне готовить обед. Я уперлась руками в бока и начала медленно изучать ассортимент.
— Сколько тебе лет?
Я подпрыгиваю от неожиданного, низкого голоса за спиной. Майлз стоит в дальнем углу кухни, прислонившись к стойке.
— Двадцать восемь. Ты остаёшься на обед?
— Мне не нужно, чтобы ты меня кормила.
Хорошо, что меня так просто не спугнуть.
— Как думаешь, Эйнсли захочет макароны с белым чеддером или те, где звёзды и луны, с двойным сыром?
— Думаю, её мама предпочла бы, чтобы она поела что-то, не состоящее на сто процентов из химии.
Я это игнорирую — макароны, скорее всего, купила сама Риз. Начинаю искать кастрюлю.
— А тебе сколько?
Он хмурится.
— У тебя вообще есть опыт с детьми?
— Есть.
Он ждёт, что я продолжу, но я не собираюсь, так что он скрещивает руки на груди.
— Что ты ищешь?
— Кастрюлю. Тут столько шкафов, что можно заблудиться. — Я уже открыла штук шесть, а посуды всё нет и нет.
Он не показывает, где искать, и мне кажется, он либо специально усложняет мне жизнь, либо сам не знает, где тут что лежит.
«Дядя» — это точно не метафора? Такое впечатление, что они друг друга едва знают. Или, по крайней мере, не особенно жалуют. По тому, как он себя ведёт, я бы, может, подумала, что он — гиперзаботливый отец Эйнсли, но Риз чётко сказала по телефону на неделе, что Эйнсли она родила одна, и она — мать-одиночка. Наверное, чтобы я случайно не ляпнула и не спросила девочку про отца.
— Всё, я полетела, — говорит Риз, снова появляясь с чемоданом на колёсиках в одной руке и с Эйнсли за другую. — Если хочу успеть на рейс, надо выдвигаться. — Она наклоняется, чтобы обнять Эйнсли. — Всё будет замечательно. И это всего на два дня. Увидимся после школы в понедельник.
Эйнсли кивает, будто они уже сто раз это проговорили.
— Я знаю.
— Ладно. Ленни, спасибо. Ты меня просто спасла. Звони по любому поводу.
Она кивает Майлзу и идёт к двери. Эйнсли вприпрыжку бежит следом, а я тоже направляюсь в ту сторону — хочу оставить им пространство для прощания, но и не упускать момент, если понадоблюсь.
Риз останавливается у двери, надевает обувь и что-то тихо говорит дочке.
— Я знаю, мама, — отвечает Эйнсли с оттенком раздражения. — Иди уже. Опоздаешь.
Риз целует её в торчащие волосы и выходит. Дверь тихо закрывается за ней.
Эйнсли почти бегом возвращается ко мне, и даже с этого расстояния я вижу — глаза у неё на мокром месте, а подбородок начинает подрагивать.
— Какие фильмы тебе нравятся? — спрашиваю я.
Она резко останавливается.
— Мне нельзя смотреть фильмы днём.
— Ну, сделаем исключение.
— Правда?
— Правда.
— Мне нравится «Индиана Джонс».
Очаровательно.
— Тогда смотрим.
Эйнсли с удовольствием уплетает две миски макарон в форме звёзд и лун, пока Инди пробивается сквозь толпу фашистов, и я считаю это победой.
К тому времени как мы доедаем, она уже не выглядит такой плаксивой, но мне хочется, чтобы она оставалась занятой, поэтому мы лезем в кладовку и находим коробку с готовой смесью для кекса и банку глазури. Мы с восторгом устраиваем в кухне полный разгром, а я позволяю ей превратить ванильную глазурь в ядовито-зелёную с помощью пищевого красителя.
— Хочешь узнать старую семейную традицию?
— Ага, — говорит она, старательно размешивая глазурь с высунутым от концентрации языком. На ней фартук размером с одеяло, а чтобы дотянуться до стола, она стоит на стуле из столовой.
— Когда мы печём капкейки, мы всегда делаем один «счастливый» и прячем его среди остальных.
— А как сделать счастливый капкейк?
— Сначала заливаешь тесто по формочкам, а потом выбираешь одну, которая будет «той самой». Эту или эту? — спрашиваю я.
— Эту. — Она указывает пальцем.
— Отлично. А теперь кладёшь в неё что-нибудь неожиданное.
— Например?
Я открываю холодильник и оглядываю содержимое.
— Напри-ме-еер… о! Зелёные оливки. Или кусочек ветчины, может? А как насчёт…
Она заливается смехом.
— Фу, гадость!
— Именно, — соглашаюсь я. — Но это весело! Что выбираем?
Она соскакивает со стула, чтобы подойти поближе.
— А как насчёт тех луковичек, которые мама кидает в свои коктейли?
— Лук для коктейлей. Идеально! Мне кажется, у тебя талант к этому.
Я открываю банку, и она с энтузиазмом вдавливает луковицу так глубоко, что пальцы в тесте по третью фалангу.
Пока капкейки пекутся, мама звонит, чтобы проверить, как дела, и после звонка Эйнсли расплакалась. Пожалуй, это подходящий момент, чтобы предложить ей чуть-чуть поиграть в видеоигру — она с радостью соглашается. Пока она летает по галактике в ярко-розовой ракете, капкейки как раз остывают и готовы к глазури.