Принято к сведению.
Он такой эмпатичный в переписке.
Я серьёзно. Жизнь просто отвратительна.
Ты только сейчас это заметила? Это же азы. Жизнь — это боль. Очевидно.
Проходит пауза. Я обдумываю это, и вдруг приходит новое сообщение:
Подожди. Что случилось?
Что?
Ты просто так не пишешь мне про «жизнь — помойка». Значит, что-то случилось. Где ты сейчас?
Нигде.
Ленни.
Ну лааадно. Возможно, я реву в прачечной.
Почему ты в прачечной? У меня же есть стиралка.
Я смотрю на экран, переворачивая в голове это его сообщение. И тут приходит следующее:
Долго тебе ещё там быть?
Я уже собираюсь.
Встретимся у студии. Хочу сделать с тобой одну штуку.
Я плетусь три квартала и автоматически хмурюсь, увидев его у своей двери. Он тут же снимает с меня сумку с бельём и бегом уносит её наверх.
Когда он возвращается, я стою с руками на бёдрах.
— И что, собственно, мы делаем?
— Будет весело. — Он спускается по ступенькам, потом останавливается. — Хотя, возможно, будет ужасно.
— Нам определённо нужно поработать над твоими презентациями.
Через полчаса я стою на огромной парусной лодке, пришвартованной у Финансового района на закате, и пялюсь в меню коктейлей с полным именем и фамилией каждого напитка — каждый стоит больше, чем я зарабатываю в час на няньской работе.
Оказывается, это один из тех баров-лодок, что стоят вдоль побережья Манхэттена, пришвартованных намертво, и, судя по всему, очень милый вариант для позднего августовского вечера. Вокруг красивые люди потягивают напитки и сверкaют белоснежными зубами при свечах.
— Кажется, джинсы с дырками и кеды — не дресс-код этого места, — говорю я.
— Ага, — хмурится он, как будто все здесь идиоты и ему бы больше понравилось, если бы корабль начал тонуть. — Ну, давай выпьем.
Он заказывает пиво у бармена с причёской, как у Фонзи, а я — нечто под названием Мадам Президент Обама. Это самый вкусный напиток из всех, что я пробовала, и я сжимаю его в обеих руках.
— Так… зачем мы здесь?
Майлз делает большой глоток пива.
— Ради этого. — Он указывает на нос судна. — И… ради этого.
Второе «этого», по всей видимости, — моя правая нога. Я непонимающе хмурюсь.
— Список, Ленни, — подсказывает он, кивая на мой нагрудный карман.
— А! О, нет.
— Ага, — говорит он с обречённым видом, пробираясь сквозь пары. — Пошли.
Мне даже не надо доставать список — я и так помню этот пункт. Похоже, он тоже.
— Итак… — Он прочищает горло, пока мы приближаемся к носу. — Номер восемь, верно? Найти большой корабль и сделать сцену из «Титаника». — Он смотрит на меня. — Какую именно сцену? — Он наклоняется через перила, с презрением глядя на воду, окрашенную закатом. — Мне ботинки снимать?
Я смеюсь.
— Нет. Это та, где… — Я раскидываю руки и начинаю покачиваться, показывая, о чём речь.
Ожидаю, что он смутится, но он только решительно кивает.
— Окей.
Я игнорирую всех этих глянцевых людей за спиной, подхожу туда, где сходятся два поручня, и прижимаюсь животом к краю.
А почему бы и нет?
Я выбрасываю руки в стороны и жду.
Ничего не происходит.
Я оборачиваюсь и сверлю его взглядом.
— Майлз! — шепчу зло.
Он тяжело вздыхает, но подходит сзади, его одежда касается моей, руки вытягиваются на шесть сантиметров дальше моих. Мы слегка покачиваемся, и я взрываюсь смехом.
— Это всё? — спрашивает он с лёгким недоверием. — Мы не должны что-то сказать?
— Я… не думаю, что они что-то говорят в этот момент. Хотя… можно спеть песню Селин Дион?
— Пожалуйста, только без этого.
Он уже начинает отходить, и я хватаю его за рубашку, тяну обратно.
— Я знаю! Скажи: Если ты птица — я тоже птица.
— Это же вообще не из того фильма!
— Просто скажи!
Я уже делаю руками движения, как при брассе — висеть в воздухе с раскинутыми руками тяжело.
— Разве это не реплика девушки?
— Значит, ты так хорошо знаешь Дневник памяти, что помнишь, кто какие реплики говорит?
— У меня были девушки, Ленни. А быть в отношениях — это, в том числе, смотреть Дневник памяти.
— Ну, это классика. У всех твоих бывших — безупречный вкус. И раз уж он так на тебя повлиял…
— Если ты птица — я тоже птица, — бурчит он, абсолютно безэмоционально, явно надеясь, что это ускорит конец.
Но я всё равно ликую и хохочу. Затылком я откидываюсь назад и ударяюсь о его ключицу, открываю глаза и вижу, как небо в зените становится насыщенно-синим, почти черничным. Вместо тревоги и тоски я вдруг ощущаю, что… просто живу. В этом чудесном моменте.
— Мы сделали это? — спрашивает он, наклоняя голову вниз, руки на бёдрах, терпеливо дожидаясь, когда я перестану на нём висеть.
Я выпрямляюсь и топаю ного.:
— Клянусь, мы сделали это! — Вытаскиваю список и провожу пальцем по восьмому пункту. Он заламинирован, так что зачёркивание — чисто символическое.
Готово. Уже два пункта выполнено. У меня в теле лёгкое покалывание и странная тревожность. Я уже снова живу? Кто знает. Наверное, узнаю только тогда, когда зачеркну всё до последнего, и Майлз появится из-за занавески с цветочной лентой. Меня подташнивает. И мне срочно нужно пересмотреть «Титаник».
Он делает ещё пару глотков пива, затем бросает взгляд на людей, которые смотрят на нас с комбинацией смущения и любопытства.
— Думаю, пора.
— Уходим с этой лодки мороженого, — соглашаюсь я.
Мы оставляем недопитые напитки и идём по Нижнему Манхэттену в сторону метро.
— Значит, — говорю я, засунув руки в карманы, — у тебя были девушки.
Он смеётся.
— Ты это сказала так, будто это странно.
— Это странно. Но в экзистенциальном смысле. Не потому что ты какой-то отталкивающий. Просто странно, что ты когда-то был во втором классе. Или если ты когда-нибудь был в Диснейленде — это тоже странно. Просто… у тебя целая жизнь, о которой я ничего не знаю.
— «Девушки» во множественном числе — это, пожалуй, преувеличение. Я встречался. И была одна серьёзная.
— И?
Он хмурится.
— И?
— Больше ничего не хочешь рассказать?
Мы проходим узкий переулок, и между двумя зданиями мелькает наполовину красная, поднимающаяся луна. Он смотрит на неё, а не на меня.
— Не особо.
Между нами вдруг распахивается целый мир. Неожиданно. Майлз с разбитым сердцем. Майлз на первом свидании. Первый поцелуй. Цветы с запиской «прости». Майлз, наклоняющийся над кем-то, чтобы выключить свет у кровати.
— Хм.
— Что? — спрашивает он.
— Не знаю. Просто думаю о том, сколько всего переживают другие люди. Через всю эту… ну, скорбь, я как будто забыла, что в мире вообще-то полно других реальностей… возможностей… о которых я даже не задумывалась. — Мимо нас проходит мужчина в пижамных штанах с Губкой Бобом и выгуливает мопса, и я вдруг начинаю гадать, кто его ждёт дома. — Мне кажется, когда у тебя депрессия, легко начать думать, что у всех депрессия. А ведь прямо сейчас, в эту самую секунду, миллиарды людей переживают счастливые моменты. Я совсем забыла про этих людей. Я была уверена, что знаю, как устроен мир. И что он целиком — ужасный.
Он покачал головой из стороны в сторону, взвешивая мысль.
— Ужасным бывает только кое-что.
— Это куда лучший процент, чем тот, с которым я жила.
— Ага, — говорит он, твёрдо кивая. — Так и есть.