— Пас, — отзывается он без выражения. Я слышу, как открывается дверца холодильника.
— Да ну тебя! Ты же мистер «аптечка первой помощи». Это же в твоей зоне ответственности!
— Если ты не можешь почистить собственные уши, я увольняюсь.
Я смеюсь и начинаю тереть лицо.
«Я увольняюсь», — пошутил Майлз. И я засмеялась, потому что знала — это шутка. Ха-ха-ха. Потому что он никогда так не поступит.
Когда я возвращаюсь в гостиную, он развалился на диване, ноги на журнальном столике, на коленях миска с мороженым, в руках пульт — переключает каналы.
— Эй! — ставлю руки на бёдра. — А мне?
Он показывает на вторую миску мороженого, уже стоящую на столе. Мы садимся рядом и смотрим рекламные ролики, едим мороженое, пока солнце не встаёт за окнами.
Просыпаемся поздним утром. Я — бодрая, потому что пять часов сна — это подарок судьбы. Майлз — никакой, потому что он тип, которому подавай девять часов и не меньше.
Я чищу зубы в его ванной своей щёткой, которая стоит в его стакане, и перевешиваю рулон туалетной бумаги, потому что он снова повесил его не той стороной. Когда заканчиваю, собираюсь сделать ему кофе и пагкейки — ну потому что, правда, он не обязан был переться через весь город, чтобы помочь мне завести друзей. Но когда я выхожу, кофе уже ждёт, и на столе стоят две миски с хлопьями.
— Ты отвратительно самодостаточен, — говорю я, усаживаясь за стол.
— Сто процентов, — отзывается он рассеянно, пролистывая вчерашнюю газету, а потом берёт свежий выпуск. Очки для чтения уже на месте. — Люди, которые сами насыпают себе хлопья, такие заносчивые.
— Спасибо за завтрак, кстати.
— Мгм.
— И за то, что пошёл со мной в бар.
— Мгм.
— И за то, что купил мне машину — это вообще уровень.
— Что бы ты с ней делала? — спрашивает он, не отрываясь от газеты. — Сидела за рулём и делала «врум-врум»?
— Блин, я была уверена, что ты не слушаешь. Я бы её, конечно, продала. Купила бы себе ролики. Они мне больше подходят по стилю.
— Дорогие, выходит, ролики.
— Из NFT (*NFT (Non-Fungible Token) — это уникальный цифровой токен на блокчейне, который подтверждает право собственности на конкретный цифровой объект, такой как изображение, видео, музыка или виртуальный предмет.).
— Ты же не знаешь, что такое NFT.
— А кто знает? Вот именно! Не вздумай объяснять. — Я смотрю в пустоту, ковыряя хлопья. — Кстати, я вчера была на концерте 5Night.
— Это было так, как ты мечтала? — спрашивает он, отпивая кофе. Голос лёгкий, но взгляд — внимательный. Он чувствует, что тут мина.
Правда в том, что концерт был потрясающий. Джерико — лучший. Я бы пошла ещё хоть завтра… но. Утром в груди — пустота. Потому что я была на концерте 5Night, и в целом мире есть только один человек, с которым мне хотелось бы этим поделиться. А я не могу.
— Эй, Майлз? — Я доела хлопья, беру кофе и перехожу на диван.
— А?
— Привыкаешь ли когда-нибудь к тому, что не можешь рассказывать о своей жизни?
Он делает паузу. Я чувствую, как его взгляд упирается мне в спину.
— Ты про маму и Андерса?
— Да.
Он снова замолкает. Я слышу, как он отодвигается от стола.
— Нет. К этому я так и не привык. «Привет, мам. Папа наконец-то рассказал Риз, что я существую. Я переезжаю в Нью-Йорк, чтобы помогать растить Эйнсли…» — странно, что я не мог ей об этом сказать. Эта женщина всегда спрашивала, что я ел на обед — потому что ей действительно было интересно. Она обожала знать каждую мелочь из моей жизни. Каждую скучную мелочь. А теперь… абсолютно всё в моей жизни изменилось, и я не могу ей об этом рассказать.
— Привет, Лу, — пробую я, откидывая голову на спинку дивана и глядя в потолок. — Я вчера завела друга. Даже трёх, может. Я была на концерте 5Night, и Ынхо облил себя водой и устроил стриптиз для складного стула. Тебе бы понравилось.
— Какое обогащающее зрелище, — говорит Майлз, кладёт мне в руку яблоко и садится рядом с газетой.
Я смеюсь и откусываю яблоко.
— Привет, Лу. Ты испортила меня в плане дружбы. Я не умею дружить «просто так». Ты была моей родственной душой. Как теперь соглашаться на меньшее?
Он переворачивает страницу.
— Это не соревнование. Нет смысла расставлять дружбы по местам.
— Привет, Лу. Майлз везёт меня и новых друзей в поход. Ты можешь представить меня в походе? Я точно заблужусь в горах, меня эвакуируют на вертолёте. Я попаду в новости.
— Я тебя к себе привяжу. Не потеряешься.
— Привет, Лу. Майлз обо всём заботится. Он следит, чтобы меня не арестовали за рыдания в овощном отделе.
— Плакать в продуктовом нельзя? — спрашивает он, переворачивая страницу.
— Привет, Лу. Майлз говорит, что когда ты ушла, ты забрала с собой моё сердце. Говорит, это как пересадка сердца. Только… — я наклоняюсь вперёд и бью кулаком себя в грудь. Волосы падают занавесом, скрывая меня от света. — Я не знаю, ради чего должно жить это новое сердце.
Я слышу шелест бумаги — он её откладывает. Мои волосы кто-то откидывает вбок, и в проёме появляется свет. Майлз заглядывает в меня, словно сквозь щёлочку в дверь, ведущую наружу.
— И не нужно пока знать, — говорит он тихо.
Свет отражается от чего-то блестящего в моих волосах, и я понимаю, что целая прядь всё ещё испачкана серебристой краской.
Краской от друга. Нового друга. С концерта, на который я должна была пойти с Лу. Почему мы так и не увидели их вживую вместе? Мы влюбились в 5Night, когда сидели бок о бок в больничной койке, уставившись в экран моего телефона размером с ладонь. Неужели это и было всё? Правда?
Я хватаю эту прядь и закидываю её за плечо. Поднимаюсь и решительно иду в ванную. Открываю аптечку, ищу. Не нахожу. Возвращаюсь в гостиную, направляясь к маленькому столу под окном. Майлз наблюдает за мной с дивана. Я с усилием открываю ящик и нахожу то, что мне нужно. Снова — в ванную.
Я тяжело дышу, смотрю в зеркало. Поднимаю серебристую прядь, а ножницы в руке раскрываются, готовые вцепиться в свежую боль.
И вот он — отражается в зеркале, стоит позади. Обе его руки — одна на пряди, другая на ножницах. Его грудь прижимается к моей спине.
— Не стриги волосы, Ленни.
— Я больше не могу на них смотреть, — хриплю я. Слёзы заливают глаза, и он в зеркале — уже просто цвет и свет, расплывшийся силуэт. — Я отрастила их, потому что она меня просила, но теперь я должна таскать их с собой.
— Не надо так. Не надо вот так резко. Хочешь сделать что-то большое? Круто. Я — за. Но я не могу позволить тебе сделать это сейчас.
Я обмякаю, и он забирает у меня ножницы, аккуратно откладывает в сторону. Включается вода, и он резко окатывает меня. Я захлёбываюсь, кашляю, рыдаю.
— Ублюдок, — выдыхаю я, но без злости. Я опираюсь на раковину, смотрю, как вода смывает серебро в слив. — Ты всё время говоришь, что делаешь это ради меня. Заставляешь меня двигаться, проходить список, заводить друзей. И всё равно вот что: я в истерике, меня тошнит, я задыхаюсь. Знаешь что? Я всё это делаю, и всё равно не скучаю по ней меньше! Мне надоело стараться. Надоело быть «здоровой». Просто… дай мне сделать что-нибудь, о чём я потом пожалею. Я не могу быть нормальной ради тебя. Это нечестно. Слишком тяжело.
Он молчит. Я слышу щелчок его шампуня, и он начинает мыть мне волосы, втирая пену, тщательно прочёсывая пальцами запачканную часть. Потом бальзам. У меня даже нет сил прокомментировать, что он больше не пользуется двухв–одним. Он усаживает меня на край ванны и заворачивает в полотенце. Осторожно расчёсывает. Это долго. Узлов — тьма, и я сжимаю веки, терпя и резкие рывки, и медленные, ласковые касания.
Наконец я открываю глаза — он собирает мои волосы, скручивает их в мокрый пучок на макушке. Он так сосредоточен, что высунул язык. Еле-еле, но ему удаётся обмотать всё это резинкой. Каким-то чудом пучок держится. Хотя мои волосы мокрые и метра полтора длиной, и весят килограмма два, я не шевелюсь.