— Ты спишь? — шепчу громко.
— Уже нет, — отвечает он так же театрально, открывая один глаз.
— О, отлично!
Я наклоняю голову, с опаской разглядывая его обнажённую грудь. Капли воды, волосы, тень от мышц, рёбра, розоватая кожа, и…
— Знаешь, ты вообще-то довольно горячий без одежды.
Он подставляет лицо солнцу, не открывая глаз.
— Спасибо.
— Слушай, а давай вот что. — Я подтягиваю колени, поворачиваюсь к нему. — Заведём бурный роман на пару лет. А потом — чудовищный разрыв. О! И заставим всех друзей и родных выбирать сторону!
Он по-прежнему с закрытыми глазами.
— Окей. Звучит норм.
— Что? Почему ты согласился?
Он, наконец, открывает глаза.
— А почему ты это предложила?
— Потому что я только что осознала, насколько ты секси без одежды. Ну, очевидно же.
Он зевает.
— Мне бы вздремнуть.
— Может, лучше мороженого из холодильника? Я размажу его у себя в декольте, и ты обойдёшься без вафельного рожка.
Он смеётся.
— То есть мои кубики тебя окончательно сломали?
Мой взгляд сам собой скользит вниз.
— Если честно, это дорожка от пупка.
Он щёлкает пальцами у моего лица, и я нехотя возвращаюсь к зрительному контакту.
— Когда-нибудь я возьму и приму всерьёз одну из твоих диких реплик.
— И что тогда?
— Тогда я просто стану человеком, который ел мороженое между твоих сисек.
— О чём вы тут щебечете? — спрашивает Рика, подходя и тряся перед нами двумя банками пива.
— О прессе, — отвечаю я.
Мы с благодарностью принимаем пиво, открываем, и оно пенится — словно мы попали в рекламный ролик Coors Light из 1998 года.
— О, одна из моих любимых тем, безусловно, — говорит Рика, устраиваясь с другой стороны от Майлза. Она откидывает голову, и её длинные чёрные волосы начинают подсыхать красивыми волнами. — Ни сирен, ни клаксонов, ни мусоровозов.
— Только маньяки с топорами и скунсы, — с удовольствием добавляю я.
— Так, — говорит Рика с улыбкой, глядя на нас обоих. — Парные татуировки, да?
Майлз перекатывается, пытаясь разглядеть свою спину.
— Всё забываю, что она там есть.
— Это был порыв, — признаюсь я. — Я хотела сделать что-нибудь безрассудное. О чём потом пожалею. — Я хмурюсь, проводя рукой по волку у себя на боку. — Но не вышло.
— Что? — Майлз хмурится, словно хочет сказать: Ты хочешь сказать, я зря это набил?!
— Ага, — пожимаю плечами. — Я не жалею. Так что цель не достигнута.
— Это из списка «вернуть тебя к жизни»? — спрашивает Рика.
Глаза Майлза резко поворачиваются ко мне.
— Вы говорили о списке?
— Немного, — признаюсь. — Когда я рассказала ей про Лу.
— А что там в этом списке? — интересуется Рика.
— Ну, — вздыхаю я. — Классика. Разыграть романтические сцены из фильмов. Сходить на K-pop концерт. Найти пожарного и заняться сексом уровня олимпийского золота.
— Там, кажется, написано: «пожарный или кто-то вроде того», — поправляет Майлз.
— Сильный список, — комментирует Рика.
— Лу была особенной, — говорю я.
Рика, умница, моментально чувствует, что моё настроение меняется, и старается отвлечь.
— Ну, раз ты не жалеешь о татуировке, значит, надо придумать что-то ещё, о чём ты точно пожалеешь, — решает она. — Давайте подумаем.
— Я могу вложиться в недвижимость. Вот уж точно пожалею.
— Или заняться незащищённым сексом с незнакомцем. Тут стопроцентная гарантия.
— Пожалуйста, не подавай ей идеи, — ворчит Майлз.
— Майлз хочет, чтобы мои сожаления были семейно-дружелюбными, — говорю я.
— Можно всё продать и жить на лодке, — предлагает Рика.
— Вето, — бурчит Майлз. Он ненавидит эту игру. — Укачивает.
Это заставляет Рику поймать мой взгляд и усмехнуться.
— Доктор Франкенштейн и монстр Франкенштейна.
Я разражаюсь смехом. А Майлз всё ещё хмурится.
— Я в этой версии событий — доктор Франкенштейн?
Но прежде чем Рика успевает ответить, её внимание переключается на Джерико, который сидит на обрыве и с явными трудностями втирает в себя солнцезащитный крем.
— Эти мальчики и дня без меня не протянут, — заявляет она, машет нам и уходит спасать друга.
Майлз смотрит ей вслед, потом поворачивает голову ко мне, словно наконец фокусируется. В его глазах отражаются облака и синее небо.
— Ты говорила с Рикой о Лу. О списке. Просто так, между делом. — Он тянется и стряхивает песок с моего лица. — И ты не плакала.
— Хочешь верь, хочешь нет, но вообще-то я не особо плаксивая, — говорю я сухо, хотя внутри всё трясётся. Это одновременно ужасно и прекрасно — это осознание. Лу — не тема для разговоров. Она — любовь всей моей жизни, чёрт возьми.
— О ней хорошо говорить. Людям приятно слышать о том, что кто-то любил.
Я опускаю голову.
— Никто не хочет слушать про умерших друзей.
Он берёт меня за подбородок.
— Не говори так о своей боли. — Отпускает и мягко дёргает меня за прядь волос. — Имей хоть каплю уважения.
Я потрясена, но всё прячу за маской. Прячу вообще всё.
— Я ничего не уважаю. Кроме того, что вызывает искреннее восхищение. Тогда я вся из уважения. Преклоняюсь перед этим восхищением.
— И что вызывает у тебя такое восхищение? — Он на сто процентов скептик.
— Мммм, — я тщательно обдумываю, просто чтобы победить. Просто чтобы позлить. — Водопады? Падающие звёзды? Мужчины, сбрасывающие оковы маскулинности? Убийственное саксофонное соло? Брюки, которые реально сидят? Тюльпаны! Круассаны! Свежая черешня! Ммпф!
Он прикрывает мне рот двумя пальцами.
— Я понял. Хватит. Тихо теперь.
Откуда-то достаёт книгу, откидывается назад и становится воплощением человека, которому для развлечения достаточно собственного интеллекта. Это раздражает. И одновременно чертовски привлекательно.
Я откидываю голову, впитываю солнце. Листья шелестят и разговаривают, им плевать, что за углом зима с косой. Речка журчит и шлифует каждый камешек. Новые друзья кричат от восторга. Все любят друг друга по-новому, особенно. Я падаю — но впервые за долгое время не боюсь, что внизу бетон. А может, его и нет. Может, есть только вся эта ослепительная палитра в хаотичных мазках. Листья, небо, воздух, и вода, вода, вода — стремительная, живущая. Может, я всё это время ошибалась, и мир — это не то, как я его вижу. Может, я всё это время была в картине. Смазанной, но гениально нанесённой. Каждый цвет — взгляд того, кто точно знает, что делает.
Меня распирает. Я только что разгадала код. Как прожить идеальную жизнь: принять всё, каждый прекрасный/мучительный цвет. И как хорошо, что Майлз здесь.
Я раскидываю руки в стороны.
— Давай будем как масляные картины, ты, прекрасная тварь!
Он опускает книгу и смотрит на меня поверх неё.
— Должно быть, жить в твоей голове — это адски утомительно.
— Ты даже не представляешь.
Я разворачиваюсь, падаю на него и бросаю его книгу куда подальше. Она с глухим стуком приземляется на ближайший валун.
— Эй!
— Я куплю тебе другую! Миллион, если хочешь!
— Миллион экземпляров одной и той же книги? Нет уж. — Он смотрит на меня, распластанную у него на груди, сердце колотится в унисон с его. — Что, чёрт возьми, с тобой происходит?
— Я рассказала про Лу и не расплакалась, — шепчу я в его волосы на груди.
Чувствую, как он меняет положение плеч, над глазами пробегает тень. И вот — его руки обнимают меня. Крепко. Слишком крепко. Он сжимает меня три раза — раз, два, три.