Он лежит на спине, лицом ко мне, и почему я раньше не замечала, что у него ресницы, как у героини мелодрамы и их можно расчёсывать щёткой?
Медальон крепко сжат в ладони. На ощупь он как обручальное кольцо, которое он подарил мне, сам того не зная.
Интересно, бывают ли такие случаи, когда человек влюбляется постепенно — и не замечает этого? Я всё это время была в отрицании? Или он просто вручил мне медальон с фотографией моей лучшей подруги, приклеенной внутри, и бах — две сотни литров чувств вылились мне на голову?
Имеет ли значение, когда это началось? Не знаю. Знаю только, что я никогда раньше так себя не чувствовала и справляюсь с этим из рук вон плохо.
Я тихо выскальзываю из гостиной и иду за сумкой. Никогда в жизни я не двигалась так бесшумно. Надеваю снова грязную походную одежду — плевать. Я больше не могу носить его огромную белую футболку, потому что иначе я вернусь в ту комнату и залезу к нему под одеяло.
Я полностью собрана, сумка уже в машине, мамино платье аккуратно разложено, полотенца в сушилке — всё это до того, как он просыпается.
Может быть, а может и нет, я сижу на заднем крыльце в кресле Адирондак и стучу ногой со скоростью шестьдесят километров в час.
— Ты уже не спишь? — спрашивает он, открывая стеклянную дверь. От его дыхания идёт пар, он в трусах-боксёрах и футболке. Кажется. Я не могу на него смотреть прямо.
— Ага. Всё упаковано.
— Семь утра, — он явно в шоке.
— Хочу вернуться в город. — Или хотя бы уехать подальше отсюда, где я не могу дышать и не знаю, что сказать тебе.
— А. Ладно.
Он закрывает дверь и через пять минут возвращается с чашкой дымящегося кофе. Когда он протягивает её мне, я кланяюсь, опустив голову. Ну знаешь, совершенно естественно. Как будто я королева Англии.
Он чешет голову, смотрит на меня сверху вниз.
— Ты в порядке?
— Ага.
Он ждёт, что я скажу что-то ещё. Но я не могу. Он уходит обратно в дом, а я остаюсь на крыльце, пока он занимается подготовкой дома к зиме.
Я пью кофе и стараюсь не думать слишком много о человеке, который его принёс. Потому что Майлз — это? Майлз — это мой проводник по списку. Мой постоянный спутник. Мой туз. Майлз — мой друг.
Друзья, ставшие любовниками — сюжет не новый, я в курсе. Но мне сейчас сложно представить, как можно изменить хоть что-то в наших отношениях. Он видел меня немытую, нечесаную, плачущую на тротуарах, кричащую на незнакомцев. Он стаскивал меня с танцполов. Я бессовестно крошила печеньем его диван.
Остроумная, дерзкая, слегка хамоватая, весёлая, невозмутимая — вот мой привычный стиль. Но сейчас до всего этого будто не дотянуться. Я перешла черту. Весь наш карточный домик стоял на том, что мы друзья.
А ведь говорят, что такие чувства — это радость?
Потому что сейчас мне вообще не радостно. Сейчас мне… неуютно. Да, есть момент эйфории на вдохе, но каждый выдох приносит острое чувство. Как будто что-то вонзается в живот и не даёт мне дышать. Почему мне так паршиво?
Это не «я боюсь будущего с Майлзом» — это ощущение прямо плохое. Почти подавляющее. Оно поднимается из живота в горло, крадёт у меня слова, борется за контроль.
Я сжимаю медальон в кулаке и стараюсь дышать. Кофе, как ни странно, не помогает. Я отставляю чашку и пытаюсь сосредоточиться на деревьях в его дворе, на голубом небе, на сыром холодном воздухе.
— Ты дрожишь, — говорит он сзади. Я даже не услышала, как открылась стеклянная дверь.
— Ага. Поехали? — Я вскакиваю и заставляю себя посмотреть ему в лицо. Моя эйфория расцветает, но вместе с ней и это ужасное чувство. Меня разрывает на части.
—
Всю дорогу обратно в город я сижу на своих руках и смотрю в боковое окно. Майлз замечает мою напряжённую тишину и не может перестать беспокоиться.
— Серьёзно, что вообще происходит? — спрашивает он в восемнадцатый раз.
— Осень пришла, — говорю я, потому что хоть что-то надо сказать. И правда — погода изменилась. Утром на лобовом стекле джипа лежала тонкая паутинка инея. Каждое дерево будто вспыхнуло: красное, жёлтое, оранжевое. Мир горит переменами.
Когда он останавливается у моей студии, я хватаю сумку и выскакиваю из машины. Он хлопает дверцей и оказывается передо мной на тротуаре.
Он теребит волосы на затылке.
— Ленни, ты уверена, что с тобой всё в порядке? Это… что-то вроде переправы на пароме до Стейтен Айленда?
— Всё нормально, — говорю я, стараясь его успокоить. Я вижу тревогу, словно выбитую на камне. — Это не из той серии.
Он засовывает руки в карманы и вдруг выглядит таким растерянным, что мне хочется обнять его, как коала.
— А. Ну ладно… — Он прочищает горло, перекатывается с пятки на носок. — Ты, очевидно, не хочешь об этом говорить, но… можешь хотя бы сказать, к какому жанру относится эта проблема?
Я смеюсь, потому что это мило. Но потом становлюсь серьёзной. Потому что — к какому жанру? Это про личную жизнь. Про боль в груди. Про истерический ужас при мысли о том, чтобы по-настоящему кого-то полюбить. А может, ещё и осознание того, что я вообще не способна на полную, безоговорочную любовь. Потому что тот, кто у меня внутри должен был делать любовь, теперь производит её вперемешку с тревогой и страхом. Один к одному.
— Это… вне твоей компетенции, — говорю я наконец.
Он отшатывается, будто я его ударила. Мне хочется тут же взять слова обратно. Он же тот, кто помогает. Это его суть, его гордость. А я только что сдёрнула с него супергеройский плащ.
— Просто… я в порядке, — добавляю я. — Всё нормально. Просто кажется, эти выходные были слишком насыщенными, и мне нужно немного побыть одной, чтобы всё разложить по полочкам.
— Ладно. — Его глаза сужаются, он склоняет голову. Похоже, шок прошёл, и он снова в режиме «решаем проблему». — Я… дам тебе немного пространства.
Моё сердце тут же уходит в пятки. Он отворачивается к машине, и я роняю сумку, бросаюсь вперёд и хватаю его за рукав.
— Только немного пространства.
Он замирает, разворачивается ко мне. Его глаза опускаются к моим рукам, вцепившимся в ткань, потом поднимаются к моим. Там — мягкость. И почти сразу же — решимость.
— Только немного, — соглашается он.
Я не смотрю ему вслед. Подбираю сумку и бегу наверх. Захлопываю дверь студии и падаю на кровать, пытаясь хоть как-то понять, что происходит внутри.
Эйфория. Недоверие. Грусть. Паника. Радость. Страх. Волнение. Смятение.
Это гул белого шума, настигающий меня, и оказывается, я не хотела быть там, но и здесь мне тоже не хочется. В теле столько адреналина, что когда в голову приходит идея, я кидаюсь к ней без оглядки — здраво это или нет. Впрочем, эту пломбу всё равно надо было вырвать — так почему бы не сейчас, раз уж всё и так пылает?
Я быстро принимаю душ, открываю старый деревянный комод и вот, пожалуйста, мой свитшот с Биг Бёрдом держится за руку с красным худи Майлза. У меня подкашиваются колени. Я опускаюсь на пол и стараюсь не задохнуться. Если бы это было два дня назад — я бы натянула его худи не задумываясь. Тёплая, поношенная мужская одежда? Серьёзно. Да кто бы устоял?
Но сегодня, прямо сейчас, с медальоном, прижатым к груди, одна только мысль надеть что-то его — как удар кокаином по нервной системе.
Я натягиваю леггинсы, свитшот с Биг Бёрдом и джинсовую куртку.
Мне надо идти.
—
После короткой остановки в бодеге (*Bodega — это небольшая продуктовая лавка, часто расположенная на углу улицы в городах США (особенно в Нью-Йорке), где можно купить еду, напитки и товары первой необходимости.) и долгой поездки на поезде я стою у кованых ворот, через которые не могу переступить.