Я ставлю тарелки на стол и встаю у кофемашины с тяжёлым вздохом.
Он отходит и бросает взгляд мимо меня — прямо на еду. Я чуть было не начала оправдываться: Риз и я договорились, что я могу есть, что захочу, пока работаю, ясно? Это нормально — кормить няню, когда она целый день с ребёнком, ясно? Но я решаю оставить его вариться в собственных предубеждениях, запускаю кофе буквально за сорок секунд и возвращаюсь в гостиную.
Как только Эйнсли меня замечает, я упираю руки в бока и изображаю суровое выражение лица.
— Я пришла проверять билеты.
По полу в хаотичном порядке разбросаны кусочки бумаги. Она сидит на коленях и подпрыгивает от радости.
— Проверяй!
Сначала мне кажется, что она просто хочет похвастаться, как аккуратно вырезала билетики для каждой игрушки. Но потом я понимаю, что билетики есть только у половины. Она нарочно не раздала остальным, чтобы я их выгнала пинком под зад. Я с радостью хватаю безбилетных, швыряю их по комнате, и Эйнсли заливается смехом. Потом она сама пинает пару игрушек, но быстро решает, что слишком голодна, чтобы продолжать. Мы оставляем весь этот хаос и идём на кухню.
Майлз по-прежнему сидит в углу за столом с чашкой кофе и кислой миной. У меня внутри всё сжимается — он явно намерен сидеть тут и наблюдать за каждым нашим шагом.
Мне приходит в голову идея.
— Эй, — обращаюсь я к Эйнсли, которая в этот момент держит стакан с апельсиновым соком обеими руками и жадно пьёт.
— Что?
— А давай сегодня будем супер-элегантными?
— В смысле?
— Сейчас покажу. После завтрака.
Мы доедаем (я с трудом давлю в себя свою четверть порции, такая текстура явно не моё), потом возвращаем все игрушки обратно в её комнату. Я открываю ящик с нарядами, который заметила ещё вчера. О, он даже лучше, чем я надеялась.
— Видишь ли, у нас сегодня куча дел, — объясняю я ей. — Музеи. Обед в чайной. Дневной сеанс спектакля.
— Что, правда?
Риз оставила мне кредитную карту и сказала, чтобы я устроила Эйнсли весёлый день. Я принимаю это буквально. Кроме того, у меня есть одна очень веская причина срочно выбраться из дома.
— Правда. Но проблема в том, что все эти места — ооочень-очень шикарные. И мы не можем пойти туда в джинсах и футболках. — Я указываю на себя: те же джинсы, что были на мне вчера, футболка с надписью «Участник благотворительного марафона-2006» и толстовка с Биг Бёрдом, завязанная на талии. — Нам нужно выглядеть соответствующе. — Я показываю на её сундук с костюмами, и глаза у неё начинают искриться.
— Я пойду переоденусь из пижамы!
Пока она в ванной, я пишу Риз, объясняю наш план и получаю моментальный лайк и одобрительный смайлик. Покупаю билеты в МоМА. Метрополитен, может, и выглядит более статусно, но я туда не ходила с тех самых пор— стоп. Не думаю об этом сейчас.
Быстро бронирую столик в чайной. И, наконец, пытаюсь найти билеты на дневной показ бродвейского спектакля — безуспешно. Ладно, будет кино.
Эйнсли выходит из ванной в футболке Билли Джоэла до колен и в шортах.
Я хлопаю в ладоши.
— Ну что, пора становиться леди!
Глава 3
Вот так я и провожу день — в тиаре принцессы и пачке, прикреплённой на липучках поверх джинсов. На шее у меня ворох пластиковых жемчужин, а на каждом пальце — кольцо с искусственным камнем. К моему восторгу, Эйнсли выбрала цилиндр и жилет (оба ей явно велики) и тоже увешана огромными «драгоценностями». Мы чинно расхаживаем по МоМА (*MoMA (The Museum of Modern Art) — это один из самых известных музеев современного искусства в мире, расположенный в Нью-Йорке и включающий коллекции живописи, скульптуры, фотографии, дизайна и кино.) и говорим друг другу с наигранным акцентом.
— Просто восхитительно, дорогая.
Смотрим продолжение Pixar и берём хот-доги в ближайшей уличной палатке на полдник.
А потом, конечно, приходится возвращаться в королевство Майлза.
Эйнсли валится с ног, когда мы наконец вваливаемся в квартиру. Я помогаю ей снять костюм, и она сразу же падает на диван, включив видеоигру, а я иду на кухню готовить ужин.
Майлз сидит за столом и читает газету, только теперь перед ним не кофе, а банка колы. Он оценивающе смотрит на меня, когда я захожу.
— Ты так и ходила по городу?
— Да. Это проблема?
— Нет.
— Ну да, ведь устраивать ребёнку весёлый день — преступление, правда?
Он моргает.
— Давайте закажем панкейки у Ставроса! — кричит Эйнсли из комнаты.
— Из закусочной на углу? — спрашиваю я, когда она появляется в кухне.
Я вымотана, но как можно сказать «нет» такой улыбке. Я снимаю с себя всё это «великосветское» и уже натягиваю кроссовки, как вдруг вижу в поле зрения чьи-то большие ноги, встающие в такие же большие кроссовки. Поднимаю взгляд — Майлз.
— Ты с нами?
— Майлз всегда ходит с нами в «Ставрос», когда мы с мамой туда идём, — говорит Эйнсли, возясь со шнурками.
Я снова смотрю на него.
Он пожимает плечами.
— Я люблю панкейки.
Спустя десять минут мы уже сидим в кабинке. Я только начинаю листать меню, как официант чуть не убивает меня… своей внешностью. Он, возможно, самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Глаза, волосы, губы, даже уши — всё идеальное.
Я уже всё вижу. На первом свидании мы напьёмся, потеряем голову, а потом протрезвеем над Атлантикой — в ночном рейсе в Мадрид. Испания нам подойдёт, но через пару недель мы отправимся в Италию, где у его семьи, конечно же, есть вилла. Я располнею от оливкового хлеба и счастья, а он будет рисовать меня, как одну из своих французских девушек. Я уже мечтаю стереть с его губ весь бальзам.
Он, похоже, замечает мой взгляд — и отвечает мне глазами: Спальня? Почему бы и нет? Я краснею и играю кончиком хвоста. Майлз заказывает панкейки и с хлопком шлёпает меню в руки официанту. Он что, не видит, что у меня сейчас момент с великим романом всей моей жизни? Ему что, нельзя было подождать хотя бы секунду?
Ну, Эйнсли тоже не может — она заказывает нам обеим по порции панкейков. Я добавляю к заказу чашку чая и стараюсь дышать сквозь этот сексуальный зрительный контакт века. Официант говорит, и его голос — будто растекающаяся карамель. Я бы её с пола слизала, если б пришлось.
Майлз уходит в туалет, и к его возвращению ужин уже подан. Мы едим втроём в тишине, но она больше вдумчивая, чем напряжённая.
Приносят счёт и Майлз протягивает карту.
— О, тебе не нужно… — начинаю я автоматически.
— Я всегда плачу.
— Они с мамой тоже всё время спорят по этому поводу. Но всегда побеждает Майлз, — сообщает Эйнсли, слизывая остатки сиропа с вилки.
Я пожимаю плечами и сдаюсь. Майлз быстро расплачивается и выходит из закусочной. Мы с Эйнсли встаём и выходим следом.
И тут я бросаю взгляд на чек…
У меня челюсть отвисает.
Я оборачиваюсь, вглядываясь в окно, но Майлз смотрит в другую сторону.
Он. Не. Оставил. Чаевых.
Серьёзно? Кто так делает?
Я настолько в шоке, что только и успеваю выудить немного наличных, бросить на стол и выйти.
Обратный путь до квартиры проходит в молчании, но я несколько раз украдкой смотрю на Майлза. Его профиль жёсткий, угрюмый, непроницаемый.
Не верится, что мне вообще когда-то мог понравиться этот человек, пусть даже на секунду. Человек, который не оставляет чаевых официанту — это… ну, разве для таких есть подходящее слово?
Я отодвигаю это в сторону и сосредотачиваюсь на Эйнсли до конца вечера. Мы читаем пару глав её книги о Белке-Гении, и, как-то незаметно, она уже дошла до выпуска №50. Она засыпает раньше, чем я успеваю выключить свет, и я мысленно хлопаю себя по плечу. Отличная работа. Майлз сидит на кухне, пока не приходит Харпер. Та скалится в его сторону в попытке быть вежливой, а я машу ей на прощание. Успеваю оглянуться: Майлз проходит мимо Харпер, еле заметно кивнув. Я б поставила пятьдесят баксов на то, что она показала дверь средний палец, как только закрыла.