С замиранием сердца смотрю, как она отправляет себе его номер.
Потом отворачивает телефон и кому-то пишет.
Я снова прикрываю лицо руками.
— Ты только что пригласила его на ужин, да?
— Я должна с ним подружиться, раз уж он будет следить за тобой вместо меня.
— Мам, ну пожалуйста, не надо… У нас сейчас странные отношения, и я…
— Почему странные? — Она смотрит на экран. — О, он ответил. Спросил, что принести. Как мило. Ничего странного я не вижу.
Эмоциональное цунами, накрывшее меня раньше, отступает, и остаётся только обыкновенное смущение.
— Я не знаю, — мямлю я, крутя рукав. — Я как бы… только сейчас поняла, что чувствую. И теперь не знаю, как себя вести… говорить ему об этом или нет… Я знаю, что он меня любит по-своему, но это может быть совсем не то же самое, что чувствую я… подожди, да, как мне понять, что он тоже влюблён?
Мамины зелёные глаза округляются.
— Вы не вместе? Я думала… О, Хелен. Тебе и правда нужна Лу, да? — Она смеётся, и я улыбаюсь сквозь боль, что сопровождает имя. — Неважно. Приводи его на ужин. Принесите десерт. Завтра вечером. Устроим воскресный ужин в понедельник. Только для тебя. Он уже согласился, так что не увиливай.
Я поднимаю руки в знак капитуляции. Мама берёт меня под руку, и я думаю, что провожаю её до метро, пока она не останавливается у видавшего виды Subaru.
Я моргаю.
— Ты вытащила его из долгосрочной парковки?
— Думаешь, моя потерянная дочь наконец-то звонит мне, а я сяду на грёбаное метро? Садись.
— Мам, ты не можешь ехать через весь город до Верхнего Вест-Сайда.
Её глаза чуть расширяются — теперь она знает, в каком районе я живу. Но, судя по всему, именно туда она и собирается меня отвезти, потому что усаживает меня в машину.
Следующие час с лишним мы проводим, споря в пробках. Когда она останавливается у моей студии, включает аварийку и выходит, чтобы сфотографировать мою входную дверь. Она даже ставит точку в Гугл-картах. У неё теперь есть мой адрес — и она держится за него обеими руками.
Я обнимаю её у подъезда, но она идёт следом за мной на крыльцо.
— Может, подняться? Закажем что-нибудь поесть?
Теперь, когда мы расстаёмся, на её лице снова проступают тревожные складки.
— Я завтра приду, мам. Обещаю.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Гудит фургон UPS, и мы обе подпрыгиваем. Он не может проехать мимо маминой машины.
— Ладно, уезжаю, — говорит она.
Ещё одно объятие и я стою на ступеньках, глядя ей вслед.
На улице прохладно. Я голодна. Мне действительно стоит зайти внутрь. Но я сажусь прямо на крыльцо.
И думаю только об одном — как сильно она держалась за меня.
Глава 27
— Этот фрукт неправильный, — говорю я Майлзу. Мы стоим в смехотворно дорогом итальянском гастрономе. До появления на пороге моих родителей — ровно один час.
Он моргает, глядя сначала на меня, потом на корзину с продуктами.
— Как фрукт может быть неправильным? Это же фрукт.
— Мама имела в виду не яблоки и апельсины. А изысканные фрукты.
— Изысканные фрукты? — Он достаёт телефон и щурится в экран, перечитывая мамино сообщение. — Она написала «десертные фрукты после ужина». Это и значит изысканные?
— Где твои очки? — Я не даю ему ответить, потому что мне сейчас совершенно не до разговора о его невероятно сексуальных очках. Я и так с трудом изображаю спокойствие и не хочу выдать себя. — Мою маму растили как положено — по-итальянски. Ну, по-бруклински. Сегодня у нас весь курс из шести блюд, мой друг. И это не эвфемизм (*это выражение, которое используется для смягчения грубого, неприятного или табуированного слова или фразы, заменяя его более нейтральным или вежливым вариантом.). Фрукты — это отдельное блюдо, которое идёт после основного, но перед печеньем.
Он смотрит на меня с потрясённым выражением лица. Я вздыхаю и разворачиваю его лицом к отделу с фруктами.
— Подойди к кому-нибудь и спроси, что сейчас сезонное. И выбери самые красивые.
Он покорно уходит, а я брожу между полок, вытирая ладони о брюки и стараясь не думать о том, каково было чувствовать тепло его рубашки под пальцами. Случайно встречаюсь взглядом с сыроваром за стойкой — тот определённо в настроении — и мы на секунду вступаем в бурный молчаливый роман. Но как только появляется Майлз, сыровар тут же отворачивается к своим головкам пармезана.
— Яблоки в сезоне, — говорит Майлз, подходя ко мне. — Так что я их оставил. А ещё она посоветовала… — он показывает фрукты по одному, — сливы, хурму и гранат (*Plums, persimmons, and pomegranate.).
— Сплошные «п».
Он хмурится.
— Я не брал горох (*peas). Стоит взять? А… п. Понял. Слушай, точно не глупо выгляжу? Чувствую себя идиотом. Эти штаны слишком узкие.
Он в тёмно-синих джинсах со стрелками и фланелевой рубашке в клетку. Стоит, расставив руки, с корзиной фруктов.
— Ты выглядишь отлично, — уверяю я его, стараясь говорить спокойно. — Как будто только что вышел из каталога J. Crew.
— О, — он смотрит на себя. — Так и есть. Я сегодня утром зашёл в J. Crew и купил всё это, чтобы было что надеть.
Это известие больно почти физически. Сердце сжалось.
— Правда, ты отлично выглядишь, — повторяю я, потому что больше ничего не могу сказать.
Майлз наклоняет голову, внимательно меня изучая.
— Ленни, может, нам стоит поговорить о том, почему ты…
— Мы опаздываем! — щебечу я, делая вид, что смотрю на время в телефоне, хотя экран расплывается перед глазами.
В результате мы приезжаем в Бруклин с рекордной скоростью и совсем не опаздываем. Стоим перед дверью квартиры моих родителей.
Мама, бывшая католичка, отказалась почти от всех воскресных традиций своей семьи — за исключением одного: гигантского, многочасового ужина, начинающегося в четыре часа. Я пыталась подготовить Майлза к тому, что его ждёт.
Я до сих пор не уверена, что он готов.
Мы едва успеваем переступить порог, как мама сдёргивает с нас куртки и ведёт в гостиную. На кофейном столике уже стоят потеющие бокалы с аперитивами.
— Садитесь, садитесь! — приказывает она и уносится на кухню.
— Твоя мама… — Майлз моргает.
— Энергичная, — подсказываю я.
— А эта квартира…
Он медленно оглядывается: горшки с зеленью на неиграемом пианино, позолоченная карта Италии, красный бархатный диван, вышитые портреты наших давно умерших сиамских кошек, папин уголок с газетами двухлетней давности и древним телевизором.
— Уникальная, — произношу я.
— А этот напиток… — Он поднимает бокал с ярко-красной жидкостью.
— Кампари с содовой и долькой апельсина, — сообщаю. — Единственный…
— …подходящий напиток для коктейльного часа, — заканчивает за меня мама, возвращаясь с подносом маслин.
— Где папа?
— За печеньем в пекарне.
Я моргаю. Обычно мама сама печёт. Значит, старается произвести впечатление?
— Ну что ж, — мама наконец садится в кресло напротив. Протягивает руку Майлзу. — Ева. А ты — Майлз.
— Да, здравствуйте. — Он пожимает ей руку, а потом, в порыве гениальности, поднимает бокал и чокается с ней.
Её глаза вспыхивают одобрением, и она делает хороший глоток. Майлз — тоже. Я наблюдаю за его реакцией на вкус… я-то обожаю Кампари, а он всю жизнь пьёт пиво. Но он только облизывает губы и ставит бокал обратно.
В этот момент открывается входная дверь, и мой обычно молчаливый отец буквально орёт из коридора.
— Элена? Элена!
Он врывается в гостиную, суёт маме коробку с печеньем и притягивает меня в объятия. Я утыкаюсь лицом в его знакомый коричневый кардиган. Он держит меня так крепко, что не могу дышать, потом отстраняется и целует в щёку. Его глаза блестят от слёз.