Мама меня игнорирует.
— Она полный и абсолютный бардак, но таких, как она, больше нет.
Майлз хмурится. Он пьян, но не настолько, чтобы оставить это без ответа.
— Она не бардак, — говорит он негромко. — Она идеальна.
Мама зыркнула на него и обвила меня рукой, прижавшись ко мне лбом.
— Конечно, она идеальна. Кто сказал, что нет?
— Она хотела сделать комплимент, — поясняю я Майлзу. — Они считают меня очаровательной сумасбродкой.
Он всё ещё хмурится на маму, а она на него.
— Суматошная, — признаёт он. — Но не бардак.
Мама поворачивается ко мне, а я, между прочим, всё ещё в полуборцовском захвате.
— Он мне нравится. — Она снова поворачивается к Майлзу: — Ты умеешь включать GPS на чужом телефоне? Включишь у Ленни, чтобы я могла видеть, где она?
Она уже успела вытащить мой телефон из кармана и вручает его Майлзу.
— О! Отличная мысль, — подхватывает папа и тоже протягивает свой телефон. — Подключи её и ко мне.
Я отбираю оба телефона и возвращаю их владельцам.
— Да не надо меня отслеживать! Обещаю, буду чаще звонить!
— Если не дозвонитесь до Ленни, всегда можете написать или позвонить мне, — предлагает Майлз.
И мама тут же расплывается в хитрой улыбке. Вот чего она добивалась с самого начала.
— Прекрасно.
Глава 28
Когда мы наконец добираемся до квартиры Майлза, кажется, будто прошёл целый год, хотя на часах всего восемь тридцать. Мы поехали на такси — я просто не была уверена, что Майлз в состоянии спуститься по лестнице к поезду. К счастью, Эмиль встретил нас у машины и помог мне затащить Майлза в лифт.
Сейчас его тело напоминает мешок с горячим супом — примерно такая у него устойчивость. Я упираюсь плечом ему под мышку и пытаюсь справиться с замком на двери. Не могу не заметить: с каждой секундой, пока дверь остаётся закрытой, мы будто проседаем на шесть сантиметров вниз. К тому моменту, как замок наконец поворачивается, мой глаз как раз на уровне дверной ручки, и мы почти что вползаем внутрь на четвереньках. Он волочит себя до дивана и с глухим стоном падает на него.
— Мне кажется… — бормочет он. — Граппа бьёт волнами.
— Граппа — это, по сути, спирт для растираний.
— Я уже итальянец?
Я смеюсь и иду на кухню за стаканом воды.
— Они у тебя каждую неделю так устраивают?
— Только когда есть гости. И обычно граппы не так много.
Он стонет.
— Не говори слово «граппа».
— Ты сам его только что сказал!
Он снова стонет.
— Всё, прилив сменился отливом.
— Тебе надо поспать.
— Да. Пойдём спать.
Я игнорирую спазм в животе от самой мысли о том, чтобы лечь с Майлзом. Это глупо. Мы уже не раз спали рядом и ни разу у меня не кружилась от этого голова.
Он оседает на бок на диване и закрывает глаза. А потом вдруг с грохотом валится на пол.
— Ты в порядке? — я бросаюсь к нему.
— Это была упреждающая атака, — бурчит он в пол. — Подумал, что если я буду спать на диване, а ты на полу, то ночью могу упасть и раздавить тебя. Так что упал сразу.
— Логично.
На самом деле — нет, но спорить с пьяным смысла нет. Меня успокаивает то, что под «пойдём спать» он имел в виду диван и пол. Конечно.
Я помогаю ему устроиться на полу, постелив одеяло, и сама забираюсь в тёплое местечко на диване. Его голова на подушке, глаза закрыты. Похоже, мы ложимся спать. Но тут — тык-тык по моему плечу.
— М-м? — я склоняюсь с дивана и смотрю на него.
— Ты расскажешь мне?
— Что рассказать?
Он открывает глаза.
— Что с тобой происходит.
— Ах…
Я шевелюсь, и медальон выскальзывает из-под ворота футболки, повиснув между нами. Майлз поднимает палец и толкает его, заставляя качаться.
— Мне не стоило дарить его?
— Что? Нет! Я его обожаю.
Я прячу медальон обратно под футболку и отворачиваюсь, чтобы он не видел моё лицо.
— Тогда что это?
Как объяснить это, не объясняя на самом деле?
Я лихорадочно перебираю в голове возможные варианты, но тут снизу доносится протяжное храпящее урчание — бедняга уже спит.
И это к лучшему, потому что что бы я сказала? Я вдруг поняла, что у меня к тебе чувства, и почему-то это заставляет меня чувствовать себя как гигантский мешок с мусором?
Да уж, такое лучше держать при себе.
Я встаю с дивана — времени всего девять вечера, а я совсем не хочу спать. Иду к его столу у окна и смотрю в серебристый лунный свет. Мне не хватает неба, и я залезаю на стол, прислоняясь лбом к стеклу. С этой точки видно полоску Гудзона, громады зданий, словно сталагмиты, и оранжевые квадратики окон, в которых живут уникальные и в то же время такие похожие жизни.
Я всё ещё сижу так, с коленями у подбородка, когда через пару часов Майлз шевелится, стонет и идёт в ванную. Он моет руки, а потом направляется в тёмную кухню — наверное, за водой.
— Уже болеешь с похмелья? — спрашиваю я из своего тёмного уголка.
— Ого! — Он разворачивается. — Я думал, ты ушла домой!
Он наливает себе воду и подходит ко мне, засовывая свободную руку в карман.
— Я как раз собирался позвонить, чтобы убедиться, что ты добралась.
— Я не уйду, не сказав.
Он замирает, будто я сказала что-то невероятно важное. Хотя я всё ещё смотрю в окно, чувствую его взгляд на себе. Он прочищает горло.
— Похмелье — ад. Я больше никогда не поеду к твоим родителям.
Я смеюсь, но потом замираю.
— Серьёзно?
Он улыбается.
— Конечно, нет.
— Значит, если я попрошу, ты пойдёшь со мной?
Его глаза в полумраке кухни пронзают меня:
— Ленни, я сделаю всё, что ты меня попросишь.
Никто никогда не говорил мне ничего и вполовину столь же страстного, и я не знаю, что с этим делать.
Его слова пробивают ту стену, которую я строила в себе. Я больше не могу прятаться. Правда вырывается наружу.
— Майлз, у тебя бывало такое, что тебе ужасно из-за того, что вроде бы должно радовать?
Он моргает.
— Ну… да.
Он медленно подходит и усаживается на стул рядом со столом. Я молчу, и он протягивает мне остатки своей воды. Я выпиваю до дна.
— Ты подарил мне это… — Я вытаскиваю медальон из-под футболки, и его взгляд падает на серебристый отблеск. — И, Майлз… я почувствовала радость. — И любовь. — Настоящую радость. А я думала, что больше не способна на это чувство. Но вот она — была.
Его взгляд мягкий и сочувствующий. Мне кажется, он уже догадывается, к чему я клоню. Что удивительно, ведь сама я ещё не до конца понимаю, к чему это всё.
— Но вместе с этой радостью, — пытаюсь объяснить я, — пришло ужасное ощущение. Что-то настолько…
— Вина, — шепчет он.
Из меня будто вырывает весь воздух.
— Вина?
— Мне кажется… ты почувствовала вину за то, что Лу больше нет, а ты всё равно смогла ощутить радость — несмотря на это.
Мои мысли бешено носятся по кругу, пытаясь уловить суть.
— Ты думаешь, я терзаю себя за то, что… — Влюбилась?
Он выдыхает медленно, тяжело.
— Иногда, когда горе немного отступает, даже ненадолго, появляется чувство дезориентации или… да, вины.
И тут я всё понимаю. И это пугает меня до паники.
— Отступает? Нет. Ха. Нет, Майлз. Скорбь… это единственное, что я ещё могу… Я не могу просто взять и смириться с её смертью, Майлз. Не могу… Я должна это чувствовать. Как я могу привыкнуть к тому, что её нет? Это сводит меня с ума. Как я могу так поступить с ней?
Я слышу свои же слова и вдруг понимаю: я охраняла эту невыносимую боль, потому что это всё, что у меня от неё осталось.
Я задыхаюсь, судорожно ищу опору — хоть что-то, чтобы не рухнуть. Нащупываю его руки, потом плечи. Он подаётся вперёд и крепко обхватывает меня за талию.