— Майлз, ты справишься. Это то, что у тебя лучше всего получается. Тебе кажется, что я тебе нужна, но на самом деле — нет. Ты сам сделал этот вечер для Эйнсли. Просто накорми их, послушай, что они говорят, смейся над их шутками, а когда Эйнсли устанет — понеси её на руках домой.
Он замолкает на секунду.
— Ты домой едешь?
— Позвони потом, — отвечаю я, потому что сама не знаю, еду ли я домой. — Когда закончишь вечер со своей семьёй.
Он снова молчит, но теперь, кажется, от него исходит волна тёплой радости. Его семья.
— Хорошо. Позвоню.
—
Шоу талантов закончилось раньше, так что сейчас всего шесть вечера. Я решаю устроить себе свидание. В Ист-Виллидже есть тайский ресторанчик, который я раньше обожала, и я решаю рискнуть и поехать туда.
Я еду в поезде, зажатая между незнакомцами, прикрыв лицо руками, и захлёбываюсь чистейшей радостью. Пока я жива, я не забуду выражение его лица, когда он исполнял бодиролл (*Бодиролл (от англ. body roll) — это танцевальное движение, при котором корпус волнообразно перекатывается сверху вниз (или наоборот), создавая плавный, текучий эффект через плечи, грудь, живот и бёдра.) на сцене. В рубашке с оборками.
Этот мужчина даже шаг в сторону не делает под музыку — и тем не менее…
Он сделал это ради Эйнсли. Чтобы быть рядом. Чтобы быть её дядей.
Я вспоминаю, как он вытащил меня с той танцевальной вечеринки летом. Как он нервничал, как ему было не по себе просить меня о помощи — и предлагать свою. А потом он настоял, чтобы я будила его ночью, если мне будет плохо. Он притащился на свадьбу к Коди и стойко выдержал весь этот абсурд. Он заставил себя выучить целую танцевальную постановку, чтобы племянница почувствовала поддержку. Этот человек когда-нибудь выбирает лёгкий путь? Нет. Никогда.
Единственный путь — сквозь.
Майлз прошёл через свой ад и усвоил этот урок. Только по трудному пути. Он прорывается через любой дискомфорт просто для того, чтобы жить — и жить по-настоящему.
Я поднимаю глаза, чтобы проверить, к какой станции подъезжает поезд, и в голову приходит идея. До нужной остановки ещё одна, но я спрыгиваю с поезда прямо сейчас и выхожу на улицу среди баров с уличными столиками и огромными обогревателями.
Я бегу квартал и останавливаюсь у огромного окна, на стекле которого нарисованы человечки-палочки, сваленные в кучу.
Я смеюсь — потому что салон всё ещё здесь, потому что он не изменился, потому что он открыт в шесть тридцать вечера.
Единственный раз, когда я была здесь, мне было двадцать. Мы с Лу выбрали это место среди всех парикмахерских города только из-за названия. Я подхожу и провожу пальцем по витрине — куча человечков превращается в надпись, написанную курсивом: Spaghetti Head. Совершенно нелепо. И совершенно замечательно.
Я проскальзываю внутрь маленькой парикмахерской. Сначала никого не видно, но через секунду женщина выглядывает из подсобки на звук дверного колокольчика.
— Извините, но я как раз собиралась... — Она выходит полностью и упирает руки в бока. — Эй. Я же уже стригла тебя, правда?
Салон остался прежним, а вот она изменилась. В прошлый раз у неё были прямые голубые волосы, как у русалки. Сегодня — вьющийся коричневый шэг и огромные кольца в ушах.
— Хорошая память, — говорю я. — Давно это было. Мы с подругой пришли побриться наголо вместе.
Она прищуривается, а потом глаза расширяются от узнавания.
— Точно. У неё были шикарные волосы. Рыжие?
— Да, — киваю я. — Были.
— Рак, да?
Я снова киваю.
— Мы пришли, когда у неё начали выпадать волосы после химиотерапии.
Она подходит ко мне медленно и сосредоточенно. Берёт прядь моих волос и разглядывает концы.
— Ты не подстригалась уже…
Я прочищаю горло.
— Около пяти лет. Когда рак вернулся, она снова побрилась. Но попросила меня сохранить свои. Чтобы они продолжали расти.
Она встречается со мной взглядом.
— А теперь ты пришла их отрезать.
— Я же не могу растить их вечно, — тихо говорю я.
Она тяжело вздыхает — театрально, чтобы рассмешить — и усаживает меня в кресло.
— Надеюсь, ты хорошо платишь. Я ради тебя ужин пропущу.
— Договорились.
Колокольчик снова звенит, и в салон заглядывает мужчина.
— Нет, — говорит парикмахерша просто. — Я занята.
Он пятится обратно на улицу.
Если я хотела нежного подхода, то пришла не туда. Но мне и не нужен нежный. Только в лоб, Ленни. Единственный путь — сквозь.
Она накидывает на меня эту накидку, и магически с моего лица исчезают все остатки привлекательности. Я тут же становлюсь похожа на хомяка после простуды.
Она снова изучает мои волосы.
— Кончики ужасные, но в целом они здоровые. Насколько коротко режем?
Я пожимаю плечами.
— Всё равно.
Она цокает языком.
— Всё равно — вот так я получаю плохие отзывы в Гугле.
— Нет, серьёзно. Я бы с радостью получила плохую стрижку. Любую стрижку. Мне нужно решиться.
Она смотрит на меня с сомнением.
— Я не делаю плохих стрижек. Но если ты не боишься укоротить, то хочешь пожертвовать?
— Волосы?
Я об этом не думала.
— У тебя более чем достаточно для Locks of Love. Они делают парики для детей с онкологией. Я могу отрезать хвост и отправить им.
У меня подскакивает сердце.
— Да! Давайте.
— Хорошо. Тогда, может, до подбородка? Чтобы можно было завязать крошечный хвостик, если захочешь. Эта длина подчеркнёт черты лица, и под зимней шапкой будет смотреться мило.
— Идеально.
Она собирает волосы в хвост и достаёт ножницы. Я резко наклоняюсь вперёд, вырываясь из её досягаемости, и хватаюсь за свой хвост. Провожу руками по длине, чувствую тяжесть, гладкие участки посередине, привычную жесткость на концах. Это всего лишь волосы. Но они были со мной во всём. Во время химии, в больнице, в хосписе, на похоронах, в те месяцы, когда я блуждала потерянная — до того, как меня нашёл Майлз.
Я поглаживаю волосы у корней — это уже новые волосы. Поглаживание превращается в лёгкое ласковое похлопывание, и я мысленно говорю себе: Молодец, Ленни. Ты справляешься.
Я выпрямляюсь, в глазах слёзы, и киваю парикмахерше в зеркале.
— Ты уверена, солнышко?
— Абсолютно нет! — весело щебечу я. — Я, скорее всего, буду в полном раздрае. Поехали.
Она поднимает ножницы и щёлкает ими в воздухе.
— Ну что?
Я поднимаю палец к потолку.
— Вперёд.
—
Он перезванивает мне позже — ну конечно.
Вместо «привет» он говорит.
— Где ты?
Ветер чуть не уносит его голос в море. Я подтягиваю капюшон под подбородком:
— На пароме до Статен Айленда.
— Серьёзно? — В голосе сначала лёгкость, но она быстро сменяется тревогой. — Я сейчас буду.
— Майлз.
— Ага?
— Всё в порядке! Я в порядке!
— Что? Я тебя не слышу из-за ветра! Уже еду!
Сорок минут спустя паром, на котором я плыву, причаливает к Манхэттену. Запыхавшийся и вспотевший Майлз наваливается на перила рядом со мной. Мерцающий, сказочный Манхэттен отражается в чёрной воде. Ветер срывает капюшон с его головы.
— Привет.
— Привет… — он щурится на меня. — Ты правда выглядишь нормально.
— Я же сказала тебе, что всё хорошо!
— Да… но ты действительно выглядишь хорошо.
Я смеюсь и качаю головой.
— Я и правда в порядке. Эй.
— Ага?
Он так же, как и я, опирается локтями на перила, так что когда паром отходит от причала, я подхватываю одну из его рук и скользком движением устраиваюсь в его пространстве. Мы стоим рядом, сплетённые, оба смотрим на воду.
— Ты выучил целую хореографию ради Эйнсли.