— Ты справишься.
— Это будет ужасно, — рыдаю я, закрыв лицо руками.
Он обнимает меня крепко. Потому что я только что согласилась. Это необходимо. Больно. Но необходимо. Он мягко целует тыльные стороны моих рук, и когда я заглядываю в его лицо, я вижу в его глазах только одно — гордость.
— Знаешь, — осторожно говорит он, — думаю, разбор квартиры пойдёт быстрее, если нас будет больше.
— Хорошо, — шепчу я. — Попрошу родителей помочь. И Джерико.
Он моргает, удивлённый до глубины души. Он думал, это будет борьба. Что никто, кроме него, не может видеть меня такой — разваливающейся.
Но, может быть, это не потянет всех вниз.
Может быть, наоборот.
Может быть, они поднимут меня туда, где свет.
—
Я просыпаюсь в студии на следующее утро. Переворачиваюсь на бок, и медальон выпадает из-под футболки прямо на подушку. Щёлкаю замочек и не могу не улыбнуться: внутри скриншот Майлза в серой рубашке с рюшами, тот самый, что я вставила туда вчера. Я, Лу и Майлз — все в одном месте.
Мне вдруг приходит в голову одна мысль.
Я пишу Майлзу одно предложение:
Хочу, чтобы ты познакомился с Лу.
Он отвечает сразу:
Когда и где?
Сорок минут спустя мы стоим, держась за руки, у тележки с хот-догами и смотрим на мрачные ступени Метрополитен-музея.
Он сжимает мою руку. Я поворачиваюсь — он чуть склоняет голову, и в его взгляде ясно читается: Ты уверена?
Я вздыхаю и тяну его за собой.
Мы минуем первый этаж и сразу поднимаемся на лифте. Надеюсь, она всё ещё там. Мы петляем по лабиринту залов, тех самых, где с Джорджем прятали свою боль несколько месяцев назад. И наконец находим её. Серые облака. Череп в небе. Один-единственный живой цветок.
— «Ходи в Меt как можно чаще», — цитирует Майлз, стоя рядом со мной у картины Джорджии О’Кифф. — Видимо, это пункт, который мы будем вычёркивать снова и снова.
Я хмурюсь.
— Я думала, что, когда вычеркнем всё из списка, появится определённое чувство. Что-то завершённое. Но… на самом деле, в этом мире, где нет чёткого плана… я ведь так и не была на могиле Лу. С похорон. И есть ещё много всего, что нужно сделать. Кажется, то, что я тогда написала в списке — было произвольным.
Он склоняет голову набок, брови сведены.
— То, что ты написала в списке? Я думал… думал, это Лу написала его для тебя. Чтобы ты снова начала жить после…
— Нет. — Я качаю головой. — Я написала этот список для неё. Давно. После её гистерэктомии. Когда… когда ей казалось, что продолжать жить невозможно. — Глаза затуманиваются. — Она носила его с собой очень долго. Поэтому бумага такая измятая. А перед смертью заламинировала и отдала мне обратно.
Я достаю лист из кармана и передаю ему. Он поднимает его к свету, рассматривает. Я столько раз крутила его в руках, держала в кармане, что странно видеть, как он выглядит «на свету».
— Что последнее в списке? — спрашивает Майлз, возвращая листок.
— В смысле? Мы же всё вычеркнули.
Он мотает головой,
— Тут уголок загнут. Посмотри — если поднести к свету, видно, что там что-то написано.
Я замираю.
Сердце бешено колотится. Я осторожно просовываю ноготь под слой ламината и медленно раскрываю уголок, стараясь не порвать бумагу.
И вот они — последние слова Лу. Написаны карандашом, которым она наверняка только что делала наброски, в её характерном витиеватом почерке.
«Да забудь уже, неудачница»
И её лучший дар мне, как всегда, — это смех сквозь рыдание. Я прижимаю бумажку к груди, утыкаюсь лицом в свитер Майлза.
— Она знала, Майлз, — выдыхаю, поднимая голову. — Знала, что нет никакого волшебного списка, как научиться жить заново. Знала, что в какие-то дни ты справляешься. А в какие-то — нет.
Сегодня всё, что я могу сделать, — привести Майлза туда, где я чувствую Лу. Остальное — для завтрашнего дня.
Я глубоко, неровно вдыхаю и показываю на картину.
— Майлз, познакомься — Лу Мерритт. Любовь всей моей жизни. Лу, это Майлз Хани, другая любовь всей моей жизни.
Он машет картине.
— Привет. — Потом опускает взгляд на меня. — Это была её любимая?
Я смеюсь:
— Понятия не имею. Может, это теперь моя любимая. — Забавно — я никогда в жизни не интересовалась живописью. Но, возможно, любовь к Лу пробудила во мне любовь к искусству. — Я чувствую Лу здесь. В Меt. Каждый раз, когда мы приходили вместе, она всегда хотела остаться подольше. Так что если её дух где-то и остался… пусть будет здесь. Теперь она может быть здесь столько, сколько захочет.
Майлз кивает. Мы молча стоим, размышляя.
— Я хорошо о ней забочусь, — говорит он картине. — Чувствую, будто знаю тебя. Я вижу тебя в Ленни каждый день. — Он сжимает меня, пока слёзы снова катятся по щекам. — Я люблю тебя.
На миг мне кажется, что он говорит это Лу. Но когда я поднимаю голову, понимаю: он смотрит на меня.
И я понимаю — он действительно любит Лу. Потому что любит меня.
Мы стоим у картины, пока не приходят другие посетители. Потом бродим по музею, смотрим на экспонаты, но в основном это просто повод держаться за руки. Внизу, в сувенирной лавке, я залипаю в отделе с шелковыми платками. Майлз находит меня минут через десять с двумя книгами в руках.
— Как думаешь, Лу бы больше понравилась вот эта, про Луиз Буржуа, или эта, про Моне?
— Думаю, вот эта.
— Отлично.
Я иду за ним, заинтригованная, и наблюдаю, как он расплачивается.
— Ты хочешь прочитать то, что понравилось бы Лу? — спрашиваю, глаза на мокром месте.
Он протягивает мне пакет.
— Нет. Ты будешь читать.
— Я? — моргаю и заглядываю внутрь.
— Да. Это будет тебе полезно. Считай, как витамины.
Я хмурюсь и пытаюсь всунуть книгу ему обратно.
— Ненавижу делать то, что полезно.
— Неправда.
Мы оба улыбаемся — потому что он прав.
Мы застёгиваем пальто и выходим обратно, на широкие ступени. К нашему изумлению, пока мы были внутри, мир застыл. Всё покрыто льдом. Капли дождя превратились в сосульки: на бамперах машин, на спицах велосипедов, на зонтах у тележек с едой. Надпись «горячие хот-доги» увенчана ледяной короной.
Мир свежий и хрустящий. Мы с Майлзом разворачиваемся на месте, чтобы полностью охватить взглядом эту редкую красоту. Машины скользят с перекрёстка на перекрёсток. Люди держатся друг за друга, идут осторожно, мелкими шагами.
Мне подарили этот день. Замерший во времени. День, когда все движутся медленно и бережно. Когда мир сверкает, будто вырезан из алмаза. Когда солнце — редкое и хрупкое — светит ярко и холодно, и не спрятаться никуда.
Я думала, вернуться в этот музей будет невыносимо больно. Осознать, что ближе, чем сейчас, Майлз и Лу никогда не окажутся. Но вместо этого я вижу мир — эту жизнь — в искрящемся, чудесном свете.
Майлз улыбается, качает головой, удивлённый, тронутый. И я улыбаюсь тоже. Идеальный день, чтобы вырвать немного боли из сердца. Я дрожу, прижимаюсь к нему, и мы, поскальзываясь, уходим в сторону парка.
Шагаем, как утки, крепко держась за пальто друг друга. Потеем и мёрзнем одновременно. Смеёмся, вскрикиваем, боимся упасть и всё же продолжаем идти — к дому. К тому, что будет дальше.
А если это не называется жить… то я не знаю, что тогда.
Перевод ТГ-канал — @Risha_Book