— Похоже на то, красавица.
Она вынимает ногу из стремени. Я засовываю свою и взмываю вверх, садясь позади седла. Грейс прижимается ко мне. И, несмотря на жару и беглого жеребца, — это просто... идеально.
— Любой повод обнять меня, да, Макки-бой?
Я замираю от этого проклятого прозвища, которое упорно использует Лоусон. Со следующим вдохом я втыкаю пальцы ей в рёбра.
— Прости! — она хохочет, изворачивается, пытаясь уйти от щекотки. — Пожалуйста, хватит!
Я обхватываю её бока, позволяя пальцам скользнуть чуть выше, под грудь.
— Повторяй за мной, Грейс Уэстон.
Она кивает, пытаясь унять дыхание.
— Я никогда-никогда больше не буду называть Макинли по прозвищу, — диктую я.
Она повторяет каждое слово, точь-в-точь, копируя моё монтанское растягивание.
Я прикусываю её мочку уха. Она поворачивается, берёт моё лицо в ладони и произносит.
— Пока смерть не разлучит нас.
Она подмигивает, разворачивается и берёт поводья. Мы пускаем лошадь в лёгкий галоп в сторону дома. Я обнимаю её, прижимаясь крепко, и в тишине шепчу молитву небесам — с надеждой, что где-то там, наверху, Баттерс в порядке. И впервые за долгое время позволяю себе отпустить вину, которую тащил за собой с того самого дня.
Ваниль и персики окутывают меня, пока Грейс ускоряет шаг Триггера.
Она — мой покой.
Тот самый элемент в моей жизни, что держит меня на земле.
Иногда — потому что я не вижу будущего без неё.
Иногда — потому что ей нужно, чтобы я был сильным.
Иногда — потому что это и то, и другое.
Я никогда не смогу отплатить ей за то, что она вернула меня к жизни.
Она — мой дом.
И я отдам каждый свой вдох, чтобы быть её.
Поводья свободно болтаются в её руке, пока мы шагом идём в сторону дома. Триггер, вспотевший, с пеной на холке, получил передышку — по распоряжению своей обожаемой возлюбленной. Эти двое действительно созданы друг для друга. Бедный старина, он же с ума сойдёт от тоски, когда у неё появится своя лошадь, и ему снова придётся таскать меня.
— Ты никогда не хотел чего-то другого? Жить в другом месте? — спрашивает она, глядя вдаль, где солнце опускается за горизонт, озаряя шелестящие травы золотым светом. Мы идём сквозь это сверкающее море. Я не отвечаю слишком долго, и её взгляд находит меня.
— Не особо. Армия была планом Б.
— О. Прости.
Я какое-то время обдумываю её слова. Армия никогда не была моей целью. Но я хотел, чтобы решение — уйти или остаться — было за мной. Я и говорю ей об этом.
— Понимаю. Возможность выбора — это важно.
— Ага.
Я выдёргиваю тонкий стебель и зажимаю его зубами. Она тихо смеётся и гладит шею Триггера. Дом появляется в поле зрения, и мы на время замираем в молчании.
Наклонившись, она хватает горсть сухих стеблей и выпускает их в воздух, наблюдая, как их разносит ветром.
— Свобода тоже, — говорит она тихо.
Эти слова многое значат для Грейс. Я это знаю.
— Что делает тебя счастливой, Грейси?
Она кладёт ладонь на шею Триггера, будто он её любимый плед. Полтонны тёплого, вспотевшего, но преданного комфорта.
— Цвета.
— Правда? — я сразу оживляюсь.
— Рисование. Эскизы... хотя это не цвета, но линии, формы, штрихи — всё это делает меня счастливой.
— А когда ты в последний раз по-настоящему рисовала? Не считай ту ерунду в йога-комнате.
— В йога-комнате, — усмехается она, но улыбка тут же гаснет. — Давненько.
— Тебе стоит порисовать.
— От этого счета не оплатишь, Мак.
— Пока нет.
— И как это должно работать? Думаю, день, когда я тебе больше не понадоблюсь, уже на подходе. Ты, по сути, прекрасно справляешься. И вообще, уже неудобно брать у тебя деньги, если ты всё можешь делать сам.
— Технически, это деньги Гарри. Но я согласен: тебе стоит найти что-то лучше.
Она останавливается.
Триггер тоже и качается к ней, будто заслоняя собой. Старый влюблённый страж.
— Так этот день — сегодня? — в её голосе напряжение. — Ты хочешь, чтобы я ушла?
— Хочу? — Я скидываю шляпу, провожу рукой по волосам и снова надеваю её. Подхожу ближе. — Нет, Грейс, я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Свободна. Делала то, что имеет значение. А не вот это.
— Вот это?
— Ну, что-то связанное с искусством. Мы могли бы поискать в городе — может, курс или вакансию.
— Типа учёбы?
— Или работу. У тебя уже есть полтора года арт-образования за плечами, а тут это редкость. Искусство, йога — чёрт побери, даже йога — дадут тебе больше, чем уборка дома. Я хочу большего для тебя.
Я касаюсь её щеки, и она сразу обхватывает моё запястье. В её глазах — слёзы, дыхание сбивается.
Чёрт.
— Ты не хочешь этого? — спрашиваю я.
Её губы дрожат между улыбкой и сдавленным всхлипом.
— Конечно хочу. Я... — её голос срывается. Триггер фыркает, и я готов поклясться, что он смотрит на меня с осуждением за то, что заставил её плакать.
Я опускаю голову, ловлю её взгляд.
— У тебя получится. Я рядом. До самого конца.
Она выдыхает, пряча лицо у меня на груди. Я глажу её по спине, стараясь хотя бы частью себя стереть весь тот ад, через который провёл её тот ублюдок. Если он когда-нибудь появится здесь... он получит сполна.
Грейс отстраняется, её глаза сияют слезами. Я молюсь, чтобы они были от счастья. Потому что я хочу, чтобы она его получила.
Она вернула моё счастье. После стольких лет.
— Ты уверен, что хочешь, чтобы я осталась, Макинли?
— Женщина, ты — мой кислород. Без тебя мне не дышится.
Она закатывает глаза, и слёзы сбегают по щекам.
— Слащаво. Но я принимаю.
Я не могу не улыбнуться. Целую каждую слезинку, пока она не начинает смеяться у меня на руках. Этот смех — он для меня как музыка. И никогда не надоест.
— Пошли, а то Триг опоздает на сон старичка.
— Не можем позволить любимчику переутомиться, — мурлычет она, целуя лошадь в щёку.
Мы идём домой, и на небе загорается первая звезда. Я никогда не чувствовал себя таким живым. Выжат до последнего мускула, бедро ноет, но душа — как новая.
Триггер устроен в стойле, окружён любовью, я веду Грейс к дому. После душа мы укладываемся в постель. Она засыпает раньше, чем я успеваю сказать, что сегодня для меня значит. Что она для меня значит.
Придётся показать. Через пару дней. У мамы.
У меня большие планы на её переигранный двадцать первый день рождения. Ради её улыбки я готов на всё.
Так что я уже позвал подмогу.
Глава 17
Грейс
Мак сегодня какой-то странный. Весь день — рассеянный, суетится, то и дело проверяет телефон. Что вообще с этим мужчиной? Сейчас та самая трубка лежит прямо передо мной на кухонной столешнице, пока я втираю приправы в кожу целой курицы. Было велено приготовить её к воскресному обеду, который плавно превратился в ранний ужин — из-за завала у Гарри на работе. Телефон завибрировал, с гулом скользя по твёрдой поверхности. Я украдкой бросаю взгляд на экран.