Моё новое «нормально».
Я иду к двери. Заставляю ноги слушаться, игнорируя желание развернуться и спрятаться с ней в этом доме до конца своих дней. Подхожу к выходу. Останавливаюсь. Она стоит, прислонившись к стене в коридоре. Голова на плече, взгляд — за мной. Она машет, её лицо спокойное.
Я дотрагиваюсь до шляпы пальцами. Но что-то не так.
Я оборачиваюсь. Она уходит. Сердце комом в горле.
— Грейси? — два любимых слога срываются с меня сипло. Она оборачивается через плечо.
Я поднимаю руку. Касаюсь лба двумя пальцами.
Она улыбается. Так счастливо. Отдаёт мне честь в ответ — и уходит в сторону своей арт-комнаты.
А я стою, в носках, будто врос в пол, и ищу воздух в груди. Качаю головой, пока в комнате не доносится звук банок и кистей. Она уже работает.
Шум шин по гравию — Хаддо приехал. Вовремя, как всегда. Первые лучи утреннего солнца прорываются сквозь горы. Я выхожу на крыльцо, надеваю куртку и поднимаю воротник. Перехожу двор и выхожу за калитку. Подъезжает Шеви Хадсона с прицепом.
Он глушит мотор и выходит.
— Утро, Мак.
— Хаддо.
— Грейси уже встала?
— Ага, с головой ушла в живопись.
— Молодец.
— Ещё бы. А как Аддс?
— Занята, как всегда. Ни минуты покоя. Ты готов?
— Один способ это выяснить.
Он усмехается.
— Ну так пойдём выясним.
Он направляется к задней части прицепа, откидывает защёлку, и та с грохотом падает на землю. Внутри стоят три молодых лошади, привязанные к перегородке. Он выводит первых двух. Я беру под уздцы серого мерина, и мы вместе идём к загону за амбаром.
— Что с этим нужно сделать? — спрашиваю я, оглядывая животное. Он не такой высокий, как Триггер, но в нём есть живость — уши вперёд, голова поднята, как только мы подходим ближе.
— Ежедневные тренировки. Может, на скотине поработать. Он ещё зелёный, но с головой у него всё в порядке.
— Понял.
— А эта кобыла выставляется на аукцион в начале года, так что ей нужно быть уверенной и в поле, и рядом с быками, — Хаддо кивает на кобылу, которую ведёт сам. Мы заходим в круглый загон. Я привязываю мерина к ограде и иду внутрь за упряжью. Хадсон следует за мной почти сразу.
— Рид говорит, вы с Грейс всерьёз, — говорит он, закидывая седло себе на плечо и стягивая уздечку с крючка.
— Да? — бурчу я, тоже беру седло, умудряясь закинуть его себе на плечо, и сверху — уздечку. Удар железного оголовья по спине заставляет меня поморщиться. Не самая умная идея. Но, в свою защиту, я скажу одно — когда дело касается Грейс, вся моя логика и здравомыслие испаряются. Остаётся одно большое, растаявшее «я».
— Так она остаётся, да?
— Думаю, раз нашла работу в городе — остаётся.
— Рад за вас обоих.
Говорит уже как Гарри. Он хлопает меня по спине свободной рукой, чуть не сбив с плеч седло. Чёрт, Хаддо становится всё больше похож на старика с каждым днём.
— Пошли, Ромео. День сам себя не проживёт, — кричит Хаддо уже снаружи.
Фыркая, я тащусь за ним.
Будет охренительно хороший день.
Каждая мышца в теле орёт от боли. Прошло уже много месяцев с тех пор, как мне в последний раз приходилось зарабатывать своё место, работая с необъезженной лошадью. Чёрт возьми, я чувствую каждую секунду этой боли. Ноги горят, пока я поднимаюсь по ступенькам на крыльцо. Солнце садится, укрывая горы золотым светом — день, наконец, подходит к концу.
— Ты выглядишь вымотанным, — мягко говорит Грейс где-то слева от меня.
Я вздрагиваю, поворачиваюсь и нахожу её на скамье. В руке у неё бокал вина. Светло-голубой комбинезон поверх белой футболки, кардиган свободно спадает с плеч. Волосы собраны в небрежный пучок, с выбившимися прядями, перепачканными краской. Она была такой тихой, такой неподвижной, что я даже не заметил её.
— Чёрт, Грейси. Хочешь — убей.
Она смеётся, сдвигается в сторону и хлопает по свободному месту рядом. Я добираюсь до скамьи и почти падаю на неё.
— Чёрт возьми, я выжат.
Я стону, когда она снимает с меня шляпу и укладывает мою голову себе на плечо.
— Пахнешь лошадью и пылью.
Из груди вырывается тёплый, глухой смех, и я позволяю себе полностью обмякнуть в её объятиях.
— А ты пахнешь… краской.
— Только что закончила. Пока руки не дошли до душа.
Я поднимаю голову и откидываюсь немного назад. На подбородке у неё мазки цвета. В волосах — пятна синего. Пальцы перепачканы серой и голубой краской.
— Я хочу посмотреть, что ты нарисовала. Только… нужно сначала найти мои ноги.
Она прикусывает нижнюю губу.
Я расправляю плечи и беру её за руки.
— Всё, что ты делаешь, будет потрясающим. Без вариантов.
— Ха. Говорит это снайпер элитного уровня, ставший профессиональным ковбоем.
— Во мне нет ничего элитного, обещаю. А теперь покажи, что ты сделала, красавица.
Со вздохом она встаёт и протягивает мне руку. Я беру её и с усилием поднимаюсь на ноги. Мышцы снова кричат, но я игнорирую это — мне нужно идти за ней. Она ведёт меня по дому к комнате, которая раньше была для йоги, а теперь стала её мастерской. По пути я бросаю шляпу на кухонную стойку. Мы заходим в комнату, и меня тут же обдаёт запах краски и растворителя.
Господи, она провела здесь весь день? Я на всякий случай проверяю, открыто ли окно. Открыто.
Она ставит бокал на маленький столик у двери и кладёт ладонь мне на грудь.
— Прежде чем ты посмотришь… просто помни, что я не бралась за кисти с тех пор, как уехала из Пенсильвании, — её брови хмурятся. — Но я хочу тебе показать.
— Грейс…
Она прижимает палец к моим губам:
— Ни слова, пока не посмотришь. Целиком. И, пожалуйста, помни — это только начало.
Я киваю. Она глубоко вдыхает, разворачивается и берёт меня за руки за спиной, ведёт к мольберту, который сделал Хаддо. Холст стоит горизонтально. Я останавливаюсь перед ним, рядом с табуретом, на котором она обычно сидит. Она отпускает мои руки, обнимает себя за плечи и отступает назад.
Чёрт меня побери…
Горы, как видно с въезда на ранчо Рида, нарисованы до совершенства. Цвета плавно перетекают друг в друга, каждая деталь передана настолько точно, что кажется — это живое. Белые вершины, золотая трава, качающаяся у подножья. Всё это занимает нижнюю часть холста.
Она попала в точку.
— Я знаю, что пропорции между элементами природы не совсем соблюдены, но цвета вроде бы близкие, — выдыхает она рядом. Я опускаюсь на табурет и разворачиваюсь к ней. Расставляю ноги, хватаю её за руки и притягиваю к себе.
— Ты отлично справилась, красавица. Это… — горло перехватывает.
Она всё ещё стоит, словно в ожидании осуждения. Не расправилась. Словно тот ублюдок всё ещё где-то рядом и смотрит на её работу. Будто она ждёт, что я сейчас скажу, что всё это — ерунда.
— Картина невероятная, Грейс. Руби будет в восторге. И на будущее — живопись точно твоё призвание.