— Успокой её и попробуй снова.
Он не сводит глаз, пока я не довожу её до спокойного шага, пока голова не опускается и не начинает раскачиваться. Пока она не расслабится. Проходит полных пять минут, прежде чем я добиваюсь её внимания.
— Переведи её на галоп, удерживай голову низко, — Хадсон машет рукой в сторону загона.
Я вжимаюсь в седло и подталкиваю её вперёд. Она срывается в более быстрый аллюр. Я выдыхаю, когда она идёт круг за кругом без сбоев.
— Отлично! — Хадсон хлопает по перилам.
Кобыла шарахается. Я теряю равновесие, хватаюсь за луку.
Господи.
Эта девочка дерганая — куда уж хуже.
— Дай ей простор, — подсказывает Хадсон, понимая, что нужно вернуть её внимание к моим командам. Я снова понуждаю её в устойчивый галоп. Она делает два круга, прежде чем успокаивается, опуская голову. Я расслабляюсь в седле.
Хадсон меняет поводья на обычные, садится на гнедого и выезжает с ним в большой загон. Я продолжаю гонять кобылу по кругу, потом осаживаю её и меняю направление. С шага перевожу обратно на галоп как раз в тот момент, когда Хадсон проезжает мимо.
Кобыла мотает головой.
Она резко опускает голову и взбрыкивает.
— А! — вырывается у меня.
Я хватаюсь за луку. Поводья будто растворяются в воздухе. Она делает резкий поворот. Мои уставшие ноги не выдерживают. Я вылетаю из седла и со всего размаха врезаюсь боком в ограду. Плечо грохочет об замёрзшую землю, и я стону, когда спина с хрустом ударяется о стойку позади. Из лёгких вылетает весь воздух. Я лежу, тяжело дыша. В груди жжёт. Переворачиваюсь.
Что-то хрустит в спине. Острая боль пронзает мышцы.
— Чё…рт… мать… Иисус… — я хватаюсь за перекладину, прерывисто дыша сквозь слёзы и спазмы.
— Чёрт! Мак!
Хадсон спрыгивает с лошади, перелезает через ограду и падает на колени рядом.
Его шляпа с глухим стуком падает в грязь.
— Ты в порядке, брат?
Его мягкий голос действует на нервы. Я пытаюсь приподняться.
Не могу.
Что за…
— Помоги подняться, — бурчу сквозь сжатые зубы.
Он подаёт руку, тянет меня вверх. Боль пронзает бок. Я вдыхаю — и лёгкие будто горят. Я стону, стиснув зубы.
— Я позову Грейс, — выдыхает Хадсон.
— Нет!
Я не хочу, чтобы она ещё и об этом волновалась. Снова пытаюсь подняться. В этот раз получается сесть, но при следующем вдохе перед глазами темнеет. Чёрт, похоже, сломал ребро.
— Да чтоб тебя, — рычу я.
Сейчас, из всех возможных моментов? Я не могу себе позволить травму. С этим ублюдком где-то рядом. Хищник, выжидающий момент. Грейс нужна моя защита.
Я со злостью ударяю кулаком по холодной земле.
— Хочешь поговорить? — тихо спрашивает Хадсон.
— Как, чёрт возьми, я смогу её защитить, если сам на ногах не стою?
Его брови хмурятся. Яркие голубые глаза наполняются тревогой.
— Думаешь, ей и правда грозит опасность?
— Я не знаю. Но не собираюсь рисковать.
Я стискиваю челюсть, встаю на четвереньки. Хадсон отходит в сторону. Я поднимаюсь на ноги — шаткие, слабые. Он внимательно следит за каждым моим движением. Я делаю шаг.
И тут же ноги подгибаются, тело срывается вниз.
— Я…
Хадсон успевает подхватить меня до того, как я рухну. В глазах темнеет, уши звенят, и я едва слышу его слова, когда он, прищурившись, смотрит мне в лицо и говорит:
— Всё. Я зову Грейс.
Грейс стоит надо мной. Всё вокруг будто окутано тяжёлыми одеялами — мир расплывчатый, тусклый. Гудение в груди, тело почти не ощущается. Голова пустая и одновременно тяжёлая, как булыжник. Я пытаюсь повернуть её и комната начинает кружиться.
Больничная койка жёсткая до невозможности. Ни за что на свете я тут не останусь. Грейс перекидывает ремень сумки через плечо, проводит рукой по растрёпанному пучку. Господи, отдал бы всё, чтобы распустить её роскошные волосы и усадить к себе на колени. Да плевать, что мы в приёмном покое, и тут люди.
Наверное, я переборщил с зелёной свистулькой…
Её мягкие губы касаются моего лба, затем целуют его. Я поднимаю голову, смотрю на неё затуманенными глазами. Улыбка сама расползается по лицу, не сдержать. Я вдыхаю её запах.
Она выпрямляется, и на лице мелькает странная смесь: улыбка борется с чем-то печальным. Потом она берёт себя в руки и улыбка побеждает.
— Ты под кайфом, Макинли, — выдыхает она, сдавленно смеясь. Но улыбка снова съезжает. — Зато не в боли.
Последние слова она почти шепчет.
Почему шепчет?
— Почему ты…
Штора вдруг распахивается.
Нет, её просто отодвигают в сторону. В комнату плывёт белое светящееся пятно. Я мотаю головой — пятно проясняется: врач в халате. Я прочищаю горло. Вот так неловкость…
Хмыкаю. Он поднимает бровь и листает бумаги в карте.
— Вижу, обезболивающее подействовало. Хорошо.
— Что показал рентген? — спрашивает Грейс. Голос у неё какой-то… странный.
И не «ха-ха» странный. А будто дрожащий.
— Не самый радужный результат. Но могло быть хуже, — говорит он, и голос у него совсем не обнадёживающий.
Грейс садится на край кровати. И я тут же ощущаю, как меня тянет к ней — будто я скатываюсь с горки. Интересно, а у них тут горки есть?
— Что именно? — тихо спрашивает она.
— Старые повреждения, полученные во время службы, снова дали о себе знать. Ничего критического. Примерно месяц уйдёт на восстановление подвижности. Поясница, увы, не прощает повторных травм. Придётся использовать трость для поддержки, и корсет — для стабилизации двух трещин в нижних позвонках. Процесс похожий на прежний, так что восстановление будет по накатанной.
— Вы о ком вообще говорите, доктор? — тяну я, прищурившись.
Грейс смотрит на меня с печальной улыбкой.
Нет, только не грусти, моя милая девочка. Она отводит взгляд от меня и снова поднимает его на врача.
Эй, погоди! Не смотри так на неё. Я приподнимаюсь. Думаю, я бы с ним справился…
— Макинли, всё хорошо. Мы справимся. Ты уже проходил через это и в куда худшем состоянии. Милый, ты справишься снова. Я не дам тебе упасть, обещаю.
Она так близко.
Я так её люблю.
— Я тебя люблю, Грейс, — бормочу.
Она целует меня в щёку.
— Я знаю.
Гул в голове немного отступает. Я морщусь — в боку что-то кольнуло.
— Ай… блин… — руки сжимаются в кулаки, но я не чувствую кожу на костяшках. Это странно.
Пытаюсь отодвинуться от боли.
— Лучше не двигайтесь, пока мы не наденем корсет, — говорит белый мужик и исчезает за волнистой зелёной занавеской.
Обнимающие меня руки. Матрас чуть прогибается. Её запах — ваниль с персиком — окружает меня. Я зажмуриваюсь.
Её дыхание сбивается, плечи дрожат, и на плечо падает что-то мокрое. Она плачет. Я не хочу двигаться. Хочу, чтобы она вот так обнимала меня всегда.