— Хочешь, я подам? — спрашивает Грейс, поднимая бровь.
— Не надо. Я сам.
Пробую снова. Сгибаюсь в бедре, держусь за косяк одной рукой и тянусь другой. Пальцы цепляют костыль. Я подтаскиваю его и использую, чтобы дотянуть второй. С обоими костылями под мышками выхожу в коридор, не оглядываясь.
Комната в конце дома выходит на восток. Через огромные эркеры льётся свет. Я останавливаюсь и оборачиваюсь — и оказываюсь почти вплотную к Грейс. От неё пахнет ванилью и персиками. Меня будто окатывает этим запахом, я отступаю. Она заглядывает в комнату.
Я делаю ещё шаг назад и киваю в сторону комнаты.
— Вперёд.
Она оглядывает комнату: большая кровать, собственная ванная, дубовый комод и окно с подоконником, на котором можно сидеть. Разворачивается ко мне, будто собирается что-то сказать, но передумывает. Просто выходит обратно и направляется на кухню.
Я, кряхтя, протискиваюсь через заднюю дверь на задний двор.
С трудом опускаюсь в одно из кресел у кострища. Жара уже начинает наваливаться, и я сосредотачиваюсь на лёгком ветерке, на вдохе и выдохе. Может, если она и останется — это не будет таким кошмаром. Она по крайней мере симпатичнее последних трёх сиделок. И явно моложе. Наверное, ей около двадцати пяти. Зная Ма, она наверняка даже не поинтересовалась возрастом.
Спустя двадцать минут внутреннего спора на тему последнего «подкрепления» команды «плюй на желания Макинли», я, скрипя всеми суставами, поднимаюсь и возвращаюсь в дом. Слышно, как работает стиральная машина — значит, дошла до дела. Прохожу мимо прачечной. Порошок убран. И… кофе?
Аромат свежесваренного кофе тянется мне навстречу. На кухне — ни следа Ма. Я выглядываю в окно: её пикап уехал.
— Кофе? — спрашивает Грейс.
— Пойдёт, — бурчу, падая на стул. Передо мной ставят кружку, а она усаживается напротив со своей, обхватив её тонкими руками. Я прищуриваюсь и делаю глоток. Горькое золото. Отличный кофе.
— Я понимаю, ты не хочешь, чтобы я здесь была. И я…
Я поднимаю руку.
— Давай сразу расставим точки. Можешь остаться временно. Как только я сам смогу стирать своё бельё — проваливай. Мне не нужны драмы. Всё, что случилось с твоим лицом, — указываю рукой на синяк, — всё это остаётся за воротами. На ранчо это не заходит. Поняла?
Её лицо — смесь шока и явной обиды. Она сглатывает, опускает кружку и отводит взгляд. Я скрещиваю руки. Меня уже предавали. И я не собираюсь вестись на очередную жалостливую историю.
Я собираюсь объяснить это, но она опережает.
— Ладно. Буду держаться подальше.
Она встаёт, выливает почти полную кружку в раковину и направляется к двери. Хватает небольшую сумку и телефон с разбитым вдребезги экраном. С быстрыми шагами исчезает в коридоре. Дверь её комнаты захлопывается с мягким щелчком.
Я допиваю кофе и выхожу на веранду, захватив по пути телефон.
Два сообщения от Ма.
Пожалуйста, обращайся с Грейс с тем уважением, с каким тебя воспитывали, Макинли.
Я знаю, тебе больно, мой мальчик. Но у меня на этот раз есть предчувствие. Постарайся быть добрее.
Чёрт возьми, Ма. Вечно она с этими намёками.
Хотя… она права. Я в дерьмовом настроении с того дня, как рухнула та крыша. Кто бы меня за это упрекнул? Вертушка упала, здание развалилось и потащило меня вниз. Во всех смыслах. Я и не собирался быть военным до конца жизни, но я был в этом чертовски хорош. И уйти хотел сам, по своему выбору. А не так.
Я оставляю сообщения на прочитанном и швыряю телефон на стул. Закрываю глаза и откидываю голову на стену дома. И тут же — слишком тихо. Мозг не занят. И всё возвращается. Радио на плече трещит. Лопасти шумят над головой. Очереди из автоматов…
— Стейк на ужин подойдёт? Я просто хочу начать планировать, — тихий голос вырывает меня из кошмара.
Я открываю глаза. Она стоит в дверях, красные от слёз глаза, руки обхватывают себя, будто это защитит от всего мира.
Я бурчу в ответ и отвожу взгляд к пастбищу за амбаром.
— Надеюсь, ты любишь салат, — слышу я, когда она возвращается внутрь.
Часами наблюдая, как Грейс хлопочет по дому, я наконец заставляю себя начать упражнения и физиотерапию в гостиной. Всё болит. Я вроде бы становлюсь сильнее, но медленно. Пот заливает лицо, тело дрожит и я иду в душ.
— Ужин будет через двадцать минут, — бросает она через плечо.
Я не отвечаю. Просто бреду в ванную. Сиденье для душа смотрит на меня своей пластиково-садистской физиономией. Дыра в нём — как в решете. Сбрасываю одежду, даже не закрываю дверь. Привычка — армейская. Быстро, эффективно. Снимаю бандажи. Один за другим.
Без них каждое движение — болезненное, неустойчивое, как будто тело не моё. Я стиснув зубы, сажусь на пластиковое сиденье. Водяной пар заполняет ванную. Я слышу, как Грейс двигается по дому — и тут впервые за весь день жалею, что не закрыл дверь.
Делаю всё быстро, как привык. Вытираюсь. Поднимаюсь, чтобы вытереть спину и сиденье скользит. Я хватаюсь за хромированную ручку, которую установил Хаддо, и тут же пронзает боль — в бедре, в спине, в ноге.
— Блядь!
Сквозь стиснутые зубы вырывается стон. Всё тело пылает, я пытаюсь удержаться.
— Макинли? Всё в порядке?
Чёрт.
Надо было закрыть, чёрт побери, эту долбаную дверь.
— В порядке! — рявкаю я в ответ.
Шаги удаляются, и я стараюсь выровнять дыхание. Поспешно надеваю бандажи, вытираюсь и одеваюсь. Осколочные раны на груди и плечах почти затянулись. Тёмные волосы отросли и даже мне видно, как потух мой взгляд. Раньше в этих тёмно-синих глазах была жизнь. В моей жизни.
Теперь оттуда смотрят тусклые глаза над измождённым лицом. Всё, что я ощущаю, — злость, сожаление… и, больше всего, вина. Стараясь не думать о лице Баттерса, я ковыляю на кухню на одном костыле. Подмышки болят от того, что весь день провисел на этих чёртовых опорах. Даже с одним — уже легче.
На кухонном столе сервирован ужин.
Один прибор. Не два.
Как только Грейс замечает, что я пришёл, она ставит передо мной тарелку. Стейк, как и обещала. Салат и картофель. На столе уже стоит стакан сока. Я сажусь, настороженно следя, не будет ли она таращиться. Она ставит тарелку, рядом выкладывает мои вечерние обезболивающие и отступает на шаг.
— Нужно что-то ещё?
— Нет.
— Ладно. Тогда я, пожалуй, пойду отдыхать. Постарайся не подавиться стейком.
Я поднимаю глаза и встречаю её взгляд. Эти светло-голубые глаза… В них только печаль.
Грубо бурчу в ответ, хватаю нож и вилку и принимаюсь за стейк. По крайней мере, она не попыталась разрезать его за меня, как это делали предыдущие «заботливые помощницы».
Грейс — 1
Прошлые три сиделки — 0
С полным желудком я оседаю на диван и включаю телевизор лишь бы заглушить тишину. Постепенно сон накрывает, убаюканный фоном вечернего ТВ.