Щелчок. Тишина.
Такие разговоры повторялись снова и снова. Он был циничен, отстранен, непробиваем. После каждого удачного звонка я либо впадала в ярость и швыряла в стену все, что попадалось под руку, либо падала на кровать и рыдала, пока не засыпала от изнеможения, а за дверью беспокойно топтался отец.
— Дочка, открой, пожалуйста. Я волнуюсь. Может, чаю принести? — его голос, полный бессильной тревоги, резал меня больнее любых слов Михаэля.
— Все хорошо, пап! — выдавливала из себя, давясь слезами. — Просто сессия! Ложись спать!
Я бросила клуб.
Однажды попробовала вернуться по приглашению менеджера — деньги ведь были нужны и очень. Но один лишь взгляд на этот задымленный зал, на похотливые глаза незнакомцев, вызвал такую волну тошноты, что я едва добежала до туалета.
А когда увидела тот самый столик, где Михэль тогда сидел и смотрел на меня голодным взглядом, меня накрыло дикой тоской. Я сбежала оттуда, не забирая деньги.
Вместо этого я устроилась в небольшой танцевальный центр «Ирида». Моими ученицами были обычные девушки — студентки, мамочки. Это была моя отдушина. Единственное место, где я могла забыться.
Но по ночам тоска накатывала с новой силой.
Месяц без него. Три. Полгода.
Я металась между двумя безднами: бешеным желанием все бросить и лететь к нему, и полной, парализующей апатией, когда я не могла даже встать с кровати.
И в один из таких дней, на грани отчаяния, я позвонила Лере, подруге из клуба, зная, что она на полставки подрабатывала в прошлом переводчицей в крупной китайской компании.
— Лер, ты же знаешь многих в Шанхае. Ради бога, достань его личный номер. Тот, который для своих. — мой голос звучал хрипло и отчаянно.
Она вздохнула:
— Лилит, милая, а надо ли? Может, просто отпустить?
— Я не могу. Я должна знать правду.
— Хорошо. Но он тебя не достоен.
Через две недели она перезвонила.
Я была за рулем, опаздывая на вечернее танцевальное занятие. Сгущались сумерки, по стеклу забарабанил противный, холодный дождь. Я поставила телефон на громкую связь.
— Ну что? — спросила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Черт, Лилит, это было непросто. Твой Михэль хорошо охраняет свою личную жизнь. Но нашла. — она продиктовала цифры. — Только, пожалуйста, подумай о том, что я говорила. Будь осторожна.
— Я всегда осторожна. Спасибо, родная.
Сбросила вызов и тут же, не давая себе передумать, набрала новый номер. Руки тряслись так, что я едва удерживала руль. Мы не разговаривали уже четыре месяца, после того, как он заблокировал меня с рабочих телефонов.
Гудки. Один. Два. Три. Каждый растягивался в вечность, сливаясь со стуком дождя по крыше.
Но на четвертом гудке — щелчок. И его голос. Низкий, глубокий, усталый и такой бесконечно родной, что у меня перехватило дыхание.
— Да? — он сказал грубо.
Я молчала, вжимаясь в сиденье, слушая его дыхание.
— Я слушаю. Кто это? — его тон стал жестче, настороженным.
Я судорожно всхлипнула, не в силах сдержаться.
На той стороне воцарилась тишина. Сквозь шум дождя я услышала, как он замер. Он узнал. Узнал по одному только вздоху.
— Лилит?.. — его голос дрогнул, в нем на миг промелькнуло что-то теплое, человеческое, прежде чем снова натянуться в тугую струну. — Это снова ты? Как ты достала этот номер?
— Почему? — прошептала я, и голос мой предательски задрожал. — Почему ты солгал? Эти сказки про «найди себе принца»… Я же не дура, Михэль! Я видела! Видела, как ты смотрел на меня!
— Лилит, хватит. Я все сказал. — он говорил медленно, словно устал от общения со мной. Стало физически больно.
— Нет! Ты не сказал главного! Ты не сказал, когда впервые позволял мне брать твой член в рот, что скоро убежишь к своей «нефтяной принцессе»! — я почти кричала, подгоняемая болью и яростью. — Я видела новости, Михэль! Тебе хватило суток после секса со мной, чтобы вычеркнуть меня из жизни!
Тяжелая пауза.
Я услышала, как он закуривает сигарету, слышала его глубокую затяжку. Когда он заговорил снова, в его голосе была ядовитое, убийственное безразличие.
— И что? — выдохнул он. — Да, я с ней. Это мой выбор. Реальный выбор взрослого человека. Ты думала, это что, настоящая любовь? Милая, ты была… хорошим командировочным развлечением. Я пытался быть отстраненным, но ты сама лезла на мой член.
Его слова впились в меня ледяными иглами. Они выбили из меня весь воздух, всю надежду. Он не отрицал, что то было лишь игрой. Он… подтвердил. И сделал это так цинично, так жестоко, что мир поплыл перед глазами.
Я зажмурилась, сжимая руль так, что костяшки на пальцах побелели. Слезы текли по щекам под стук каплей дождя на стекле.
— Лилит, не звони мне больше, — его голос прозвучал окончательно, как приговор. — Мне надоело это выслушивать. Я…
Но он не договорил.
В тот миг, когда я в очередной раз распахнула глаза, полные невысказанной боли, мир уже взорвался.
Оглушительный, животный скрежет металла. Стекло посыпалось градом. Страшный, сокрушительный удар сбоку, выбросивший мою Ауди с дороги, как щепку. Чей-то пронзительный, чужой крик — нет, это был мой собственный визг, полный ужаса и невыносимой физической боли.
Потом — резкий толчок, удар головой о стекло, короткая вспышка жжения, которая отдалась во всем теле.
И тишина. Глубокая, давящая, могильная тишина, сквозь которую едва пробивался шипящий звук из телефона.
— Лилит? Лилит! Что случилось⁈ Лилит, маленькая, ответь мне! ЛИЛИТ! ЛИЛИТ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ОТВЕЧАЙ! ЛИЛИ-И-ИТ!
Его отчаянный крик был последним, что я услышала, прежде чем тяжелая, бархатная тьма накрыла меня с головой, и я перестала что-либо чувствовать…
Глава 16
Михэль. Забывая тебя
«Найди себе принца». Чертова ложь.
Я поднялся по лестнице и замер на пороге гостевой спальни. Тут она спала, укутавшись в мое одеяло, всего пару дней назад. Сердце сжалось в тисках такой боли, что я едва сдержал стон. Это было необходимо. Жестоко, больно, но необходимо.
Она — ураган, который может разрушить себя же, столкнувшись с неподвижной скалой моих обязательств и презрения общества. Я не дам ей так ошибиться.
Присел на край кровати, осторожно провел рукой по простыням, что еще хранили запах ее тела. Это было выше моих сил.
Я резко встал и вышел, не оборачиваясь. Если бы я обернулся, я бы никогда не ушел.
В аэропорту на автомате проходил регистрацию и паспортный контроль. Мир вокруг потерял цвета и звуки. Я был заложником собственного решения, и каждая клетка тела вопила против него.