Шанхай встретил меня влажным, плотным смогом и оглушительной какофонией большого города. Я ненавидел это место. Оно всегда было для меня клеткой, позолоченной успешным бизнесом, но клеткой.
И она нашла меня прямо тут. Лянь. Бывшая невеста.
Ждала у выхода из частного терминала, как будто ничего и не произошло между нами. Все такая же безупречная, в идеальном наряде, с милой натянутой улыбкой.
— Михэль. Добро пожаловать домой.
— Это не мой дом, Лянь. И ты знаешь, почему я здесь. Только бизнес.
— Все может измениться, — она положила руку мне на грудь. Я стряхнул ее.
— Нет. Не может. То, что ты сделала, не прощается, никогда.
Я уехал в свой пентхаус, оставив ее стоять на входе аэропорта.
На следующее утро кофе мне подали вместе со свежими газетами. И я увидел новости. Наше вчерашнее с Лянь «совместное» фото. Заголовки о воссоединении, о скорой свадьбе. Чья-то хорошо оплаченная работа.
Хотя я знал, чья. Лянь уже все для себя решила и не намерена была пускать в свой безупречный образ и щепотки слухов о нашем разрыве. Рука сама сжалась в кулак, сминая бумагу.
И вдруг меня осенило. Ужас пронзил насквозь. Лилит. Она увидит это. Она…
А потом… потом пришло другое чувство. Гадкое, циничное, но такое удобное.
Пусть увидит. Пусть ненавидит меня, пусть презирает. Ненависть — отличное лекарство от любви. Она выжжет ее чувства дотла, и ей будет проще. Проще, чем от этой пытки непонимания.
Я погрузился в работу с остервенением. Завалил себя делами по горло, чтобы не думать. Но она все равно звонила. На рабочий, в приемную, почти каждый день. Ее голос, сначала злой, потом отчаянный, потом просто убитый, разрывал меня изнутри.
Каждый раз после такого звонка я выпивал порцию виски и долго стоял у окна, глядя на огни города, который ненавидел.
Через почти полгода позвонил брат. Ее отец. Голос его был сдавленным от тревоги.
— Михэль, что происходит? Она не ест, не спит, постоянно плачет. Говорит, что все хорошо, но это ложь. Я не знаю, что делать.
Я закурил, впервые за долгие годы. Рука дрожала.
— Она взрослый человек, у нее свои проблемы. Может в универе что-то.
— Не лги мне! — Вадим крикнул в трубку, и это заставило меня вздрогнуть. — Это как-то связано с тобой! Почему ты так сбежал? Что ты ей сделал?
Я закрыл глаза.
«Я полюбил твою дочь и разбил ей сердце», — хотел сказать я. Но слова как всегда застряли в горле.
— А что с ней? — выдавил и сразу пожалел.
Вадим рассказал. Все. Каждое его слово было как удар хлыста. Я чувствовал себя последним подонком. Но путь назад был отрезан. Я сам его отрезал.
Еще через пару недель зазвонил мой личный телефон. Неизвестный номер.
И сквозь шум, который я сначала принял за помехи, я услышал ее всхлип. Один только звук — и я узнал Лилит. Все внутри оборвалось.
Я говорил с ней так, как никогда не говорил ни с кем — жестоко, цинично, подло. Я вкладывал в каждое слово всю свою боль, всю свою злость на себя самого, стараясь ранить ее так, чтобы она отступила навсегда.
Я солгал ей про Лянь. Я почти чувствовал, как по ту сторону трубки опять разбивается ее избитое сердце. И мое вместе с ним.
И тогда раздался тот звук. Тот ужасный, металлический, сокрушающий скрежет. Ее крик. И тишина. Ледяная, мертвая тишина, из которой доносился только звук аварии и далекие сирены.
— Лилит! Лилит, маленькая! ЛИЛИ-И-И-ИТ!
Я орал в трубку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Никакого ответа. Только этот ужасный звук. Я уже не думал ни о каком благе, ни о каких правильных решениях. В голове молотила только одна мысль: это я ее убил. Своей ложью. Своим трусливым побегом.
И потом чужой голос взял телефон:
— Это врач скорой помощи. Кто вы?
Язык заплетался. Дядя? Друг? Ложь, вся моя жизнь — сплошная ложь.
— Жених! — прохрипел я, и это было единственным, что я смог выжать из себя. — Я ее жених! Что с ней⁈
Холодный, отстраненный перечень: сотрясение, кровопотеря, рана в брюшине, нужна операция, везем в центральную больницу…
Телефон бросили.
Я стоял посреди своей гостиной в Шанхае, и мир сузился до размеров точки. Руки тряслись так, что я не мог удержать телефон. Взрослый мужик, владелец фирмы, хозяин своей жизни… и абсолютно беспомощный ребенок.
Я не помнил, как собрал вещи. Как выбежал из квартиры. Как звонил брату, срывающимся голосом выкрикивал, что произошло, умоляя его ехать к ней прямо сейчас.
Я мчался в аэропорт, и в голове стучала только одна фраза, единственное, что имело теперь значение:
«Держись, маленькая. Я еду. И я уже никогда не отпущу тебя, если ты меня простишь».
Глава 17
Лилит. Вспоминая нас
Сознание возвращалось урывками, пробиваясь сквозь плотную, ватную пелену.
Сначала — запах. Резкий, антисептический.
Потом — звук. Равномерное, навязчивое попискивание где-то справа.
И наконец — боль. Не сильная, но со вспышками в виске и в боку.
Веки словно свинцовые. Я с трудом приподнимаю ресницы, и мир предстает размытым пятном: белый потолок, капельница, от которой тянется тонкая трубка к моей руке.
Где я? Что случилось?
Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Слабый стон вырывается из горла сам по себе.
И тут — прикосновение. Чье-то большое, теплое, грубоватое прикосновение к моей руке. Осторожное, почти благоговейное. Пальцы мягко сжимают мои, и это единственная точка опоры в этом плывущем, болезненном мире.
«Михэль…» — это даже не имя, а всего лишь выдох, шелест, сорвавшийся с пересохших губ. По щеке скатывается предательская, горячая слеза.
Он здесь. Он пришел.
Я из последних сил поворачиваю голову на подушке, ищу его взгляд, его суровое, любимое лицо.
И замираю.
Возле кровати, склонившись, сидит не Михэль.
Мой папа.
Его могучая, всегда такая надежная фигура сгорбилась, будто под грузом невидимой тяжести. Лицо осунулось, посерело, а на висках, которые я всегда помнила лишь с легкой проседью, теперь лежали настоящие седые мазки.
Он смотрел на наши сплетенные руки, будто не видя их, а его собственные пальцы слегка тряслись.
— Папа… — это уже более прозвучало громко.
Он вздрагивает, словно от электрического разряда, и его взгляд поднимается на меня. В его глазах — столько облегчения, страха и бесконечной нежности, что у меня снова подступают слезы.
— Дочка… — его голос звучит сдавленно и тихо.
Мы просто смотрим друг на друга сквозь пелену слез. Все слова кажутся такими ненужными и такими сложными.