Вздыхаю и снова киваю пару раз, а потом убираю прядку волос, выбившуюся из моей прически, за ухо. В этот момент происходит сразу несколько вещей: первая — раздается оглушительный звон разбившегося стекла, на который реагируют все гости. Вторая — расступившись, они дают рассмотреть мне того, кто, собственно, стал причиной этого звука.
Маленький, щуплый мальчишка, отогнув уголки губ вниз, смотрит на бокал под своими ногами, потом испуганно поднимает глаза на «взрослых». Его светлые волосы зачесаны на один бок, и одет парнишка совсем простенько. Пиджачок, белая рубашечка, брючки. Вся его одежда сильно велика: пиджак топорщится в плечах, рубашка пузырится на животе, а брюки держит толстый, потертый ремень. Но выглядит он прилично, что странно, а еще слишком взрослым. Взгляд его детских глаз совсем не похож на детский; на вид лет десять, а будто бы все сорок прожил…
Я хмурюсь.
- Кто это? - тетя Лена вздыхает.
Парнишку дергает грузная тетка за руку, что-то шипит ему на ухо, потом начинает рассыпаться в извинениях. Он смотрит в пол, крепко прижимая к груди букетик с двумя красными гвоздичками.
- Это Олежа, - отвечает тетя Лена, на которую я смотрю и совсем ничего понять не могу.
Что за Олежа? И откуда в ее голосе такая нежность?
Тетя переводит на меня взгляд и вздыхает еще раз.
- Надя хотела забрать его к себе и должна была поговорить с тобой, так как ей вряд ли одобрили бы опеку. Не успела…
Что?
Эта новость сбивает меня с толку, если честно. Я растерянно перевожу взгляд обратно на мальчишку. Он подходит к фотографии моей мамы, медлит пару мгновений, потом аккуратно кладет гвоздики в кучку и смотрит ей в глаза.
- Галь, отойду, хорошо?
Я все еще в шоке, поэтому просто киваю, а мальчик делает то, от чего у меня сердце разбивается на миллион частей…Шмыгает носом, быстро стирает слезу со щеки и хмурится. Чтобы не расплакаться сильнее…
8. Тайны моей мамы
Галя
Тетя Лена увела мальчика на кухню, а я так и осталась сидеть. Смотрю теперь на эти несколько гвоздичек и понять не могу, что я чувствую.
С одной стороны, какую-то странную злость. Нет, не злость. Все-таки ревность. Мама настолько привязалась к какому-то ребенку, что решила взять его себе?
С другой стороны, чувствую, что меня и здесь в каком-то смысле предали. Будто бы выбросили за скобки из уравнения!
С третьей, это какой-то безумный взрыв дичайшей нежности. Касаюсь красных лепестков кончиками пальцев и не могу сдержать слез. Мне кажется, что это самый искренний подарок в последний путь, жест привязанности и, возможно, даже любви. Самый! Из всех, что лежит в этой куче…
- Галя? Здравствуй.
Быстро стираю слезы, когда слышу, как мне кажется, знакомый голос со спины. Оборачиваюсь. Передо мной стоит высокий, пожилой мужчина. Наверно, когда он был молодым — вообще походил больше на шкаф! И плечи широкие были, макушкой, наверно, небо царапал! Красивый…Сейчас в нем это, бесспорно, осталось, просто время взяло свое. Макушка у него теперь седая, сам он больше сгорбленный, морщинок много, но глаза…черт возьми! Где я видела эти глаза?…
- Здравствуйте, - киваю и сразу отвожу взгляд в сторону.
Снова цепляюсь за гвоздички. Остальное исчезает, не кажется мне таким уж важным. Наверно, я действительно когда-то была знакома с этим мужчиной, просто Олежа сейчас важнее.
Олежа…
Нежно. Наверно, его так мама называла…господи, ты серьезно?! От глупой, детской ревности в моем возрасте пора было бы избавиться, но…как? Сложновато. Конечно, разумом я понимаю, что это дико глупо. Мама жила свою жизнь без меня, а что ей? Надо было сесть и в окно смотреть, пока я не соизволю вернуться…нет, конечно! Я всегда радовалась, когда слышала, что она как раз так не делает, но ребенок?! Она собиралась забрать ребенка?! Откуда?! И как она с ним познакомилась?! Нет, хорошо. Я знаю КАК, держа в голове ее охоту к благотворительности, но КАК?! И почему она мне не рассказала? Такие решения не принимаются за одно мгновение. Мама общалась с мальчиком много и долго, между ними связь. Я ее чувствую, не дура. У меня самой такая же — он ее любит; тогда какого черта?! Я не…боже.
- Я хотел выразить тебе свои глубочайшие соболезнования, - продолжает мужчина, и я снова киваю больше на автомате.
Стыдно, но я устала от соболезнований. Господи, как же я устала…Нет, в них нет показательной вежливости, ведь почти все звучат действительно искренне, просто…эти слова ранят, а не приносят облегчения.
Мне все равно.
Соболезнования — ничто. Тебе не становится тепло, они не перекрывают боль; тебе никак. Просто, чтоб меня, никак…
Так хочется закричать. Если честно, мне безумно хочется закричать благим матом, выгнать всех этих людей и рыдать несколько дней в своей постели обо всем! Но конечно же, я себе такого не позволю. Дело даже не в «лице женщины», которое я никогда не потеряю ради мамы, а в том, что слова именно этого дедушки звучат очень уж на разрыв. Имею ли я право рубить их на корню? Эгоистично плеваться ядом? Психовать и закатывать истерики? Нет. Маму любила не только я, а значит, все здесь имеют право горевать и поминать ее образ, как им угодно. Мне остается только быть вежливой и улыбнуться…
- Спасибо, - киваю слегка.
Замолкаем. Я чувствую, что этот мужчина все так же стоит рядом, и не понимаю: зачем? Чего он от меня хочет? Смотрит, разглядывает. Господи, что?!
Поднимаю глаза и хмурюсь, путаясь в догадках: что это будет дальше? Нелепый комплимент о том, как мы с мамой похожи? Или какая-нибудь история? Но мужчина в ответ только усмехается с каким-то осознанием, которое от меня ускользает.
- Ты меня забыла, да, Галя?
Эээ…
Пытаюсь понять, что мне ответить, но я настолько потерялась в буре своих эмоций и последних событий, что все мое красноречие умещается в нечленораздельное «мгм…».
Он усмехается еще раз. Я виновато улыбаюсь в ответ:
- Простите.
- Ничего страшного. Постарел, согласен, да и сколько прошло лет-то? Тогда тебе было всего семнадцать.
Ага. Семнадцать? Кто же это может быть? Чувствую, что знаю его, но откуда? Боже-е-е…курам на смех. Тогда у мамы жизнь социальная кипела еще сильнее, чем сейчас (судя по ребенку, которого она хотела взять это действительно так). Знакомых была куча, знакомых мужчин? Тоже в достатке. Мама пользовалась популярностью, притягивала взгляд. Просто она решила, что никогда больше не пойдет замуж и не свяжет свою жизнь ни с кем, слишком это…кхм, накладно, а по-простому: больно. Да. Слишком это больно, и теперь я понимаю, почему она была такой закрытой. Я тоже такой же стала…
- Меня зовут Виталий Олегович Краев. Я — дедушка Мишки. Мишку-то ты не забыла?
Моментально щеки розовеют, а дыхание перехватывает. Не забыла. Это и был тот самый сосед, с которым я целовалась когда-то на качелях. В первый раз. И все у меня с ним было в первый раз…
Перед глазами вспыхивает образ в ночи, где я стою напротив, а лунный свет освещает нас с ним. Это была последняя его ночь в России. Мы не расстались сами, нас развели жизненные обстоятельства: его дед, Виталий Олегович, получил очень крутое предложение по работе в Германии, куда они, собственно, и переехали. Он согласился, а Миша рос с ним, значит, поехал следом… Иногда, когда Толя относился ко мне плохо, я думала: что было бы, если бы он не согласился? Я бы не пошла на встречу первокурсников одна, а значит, на меня бы не напали, когда я возвращалась домой одна. Не появился бы Толя, как принц в блестящих латах, не спас бы меня, а потом не подмигнул бы и не сказал: меня зовут Воробей, малышка. Если будут проблемы, просто скажи, что ты со мной.