Кем я стала?
И почему он ухмыляется?
— Гусеница, неужели ты наконец испугалась? — Его ухмылка превращается в нечто большее. Затем следующие слова, слетающие с его губ, возвращают меня в реальность: — Тебе действительно стоит бояться.
Я поворачиваюсь и бегу прямо к своей машине, где с трудом открываю дверь. Когда наконец сажусь на водительское сиденье и завожу двигатель, я поднимаю глаза и вижу, что он стоит точно в той же позе, в которой я его оставила. Глубоко вздохнув, я сдаю назад и вылетаю с парковки на полной скорости.
И лишь тогда задаюсь вопросом: если бы я поехала с ним, исчезла бы я навсегда?
На следующий день я сижу в отеле, вдали от города и от него.
Возможно, мне следовало обратиться к психотерапевту, вместо того чтобы зацикливаться на мужчине, который еще более долбанутый, чем я.
Я нетерпеливо постукиваю ногой, словно могу заставить время идти быстрее. Мне нужно увидеть отца. Прошло уже много лет. Я даже не писала ему. Если честно, я полностью прекратила с ним общение. Даже в начале моего брака оно было ограниченным. И на то есть причина. Я куда больше похожа на него, чем думала. А я ненавижу даже малейшее сходство с ним.
Он попал в тюрьму, когда мне было четырнадцать, и с тех пор меня воспитывала его сестра. Моя мать умерла, когда я была маленькой, и я мало что о ней помню. Девен просил, чтобы я никогда никому не упоминала о своей семье. Он ненавидел моего отца. Каждый раз, когда кто-то спрашивал о моих родителях, Девен отвечал: «Её мать умерла, когда она была ребёнком». Он не лгал – просто умалчивал о том, что мой отец всё ещё жив.
Как только часы показывают начало посещений, я хватаю сумку и выхожу. До тюрьмы около часа езды, и я гадаю, примет ли он меня вообще, или эта поездка окажется напрасной тратой времени. Злится ли он, что я так и не удосужилась навестить его раньше?
Когда я наконец прибываю, я прохожу все необходимые проверки, а затем – через контроль безопасности. Я сразу нахожу отца, как только вхожу в комнату для свиданий – он уже там, ждет меня, нервно постукивая ногой, пока я приближаюсь. Когда он поднимает глаза на меня, я вижу в них собственное отражение. У меня есть только одна фотография матери – отец всегда говорил, что у меня ее волосы. Поэтому я красила их при каждом удобном случае.
Он встаёт, возвышаясь надо мной. Правая рука тянется ко мне, но цепи не дают сделать шаг ближе, и я просто опускаюсь на стул напротив. Он следует моему примеру, снова садится, его закованные в наручники руки ложатся на стол.
— Прошло много времени, Лилит, — говорит он.
— Разве?
Я никогда особо не говорила с ним о том, что он совершил. Я была всего лишь подростком, и мне пришлось переехать сразу после того, как его осудили за убийство. И в процессе я возненавидела его за это. Я потеряла друзей, мне пришлось сменить школу и многое другое из-за того, кем он был… нет, кем он есть.
— Да. Ты не подавала вестей, и я вижу, ты больше не носишь кольцо.
Его взгляд опускается на мою руку. Седина в волосах заставляют его выглядеть старым. В последний раз, когда я видела отца, его волосы были цвета мокко, и он выглядел куда более… полным сил. Теперь он кажется изможденным и немного одиноким.
— Похоже, так и есть. — Я делаю глубокий вдох и говорю: — Я развелась с ним.
— Хорошо. Этот мужчина был для тебя слишком скучным.
— Возможно, именно это мне и было нужно, — говорю я ему. — Я выросла в хаосе, отец, или ты забыл об этом?
— Твоя тетя обеспечила тебе хорошую жизнь.
— Она спустила все твои деньги на выпивку, и к восемнадцати у меня ничего не осталось.
— Она моя сестра. Я думал, что могу доверять ей, — говорит отец, вставая на её защиту.
— Тетя Линда просто была пьяницей. Она не обращалась со мной плохо, — напоминаю я ему, и он кивает.
— Я знаю. Именно поэтому я оставил тебя на ее попечение.
— Я хочу поговорить об этом.
Его наручники издают шум, и я бросаю на них быстрый взгляд, прежде чем вернуть внимание на его лицо.
— О чем, Лилит?
— О том, что ты совершил.
— Зачем? Какой прок в том, чтобы ворошить прошлое, которое разделило нас?
— Ты вообще любил меня? — спрашиваю я. — Я твой ребенок. Но ты вечно куда-то уходил и оставлял меня с няней или с тетей Линдой.
— Да, конечно, любил. Я люблю тебя. Ты буквально единственное, что я люблю в своей жизни. Но, Лилит, некоторые люди не рождаются хорошими. Я один из них.
Я пропускаю его слова через себя и делаю глубокий вдох, глядя на пустой палец, с которого исчезло кольцо.
— Я много раз думала о том, чтобы убить Девена, — признаюсь тихим шепотом.
— Но ты так и не сделала этого, — говорит он, и я встречаю его взгляд.
— Нет, не сделала.
— Хорошо. Такая красивая девушка, как ты, никогда не должна оказаться здесь.
— Он был первым? — спрашиваю я.
— Почему ты вдруг спрашиваешь об этом, Лилит? Ни разу прежде ты не интересовалась. Ты действительно хочешь поговорить об этом? Поэтому пришла? — Его взгляд быстро скользит по комнате, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь, потому что рядом всегда кто-то есть.
— Да, поэтому. Я хочу понять, почему я такая испорченная. Это из-за тебя?
— Испорченная? — Он хмурится, откидывается на спинку стула, но руки остаются на столе. — Почему ты решила, что ты испорченная?
Я провожу языком по зубам, не зная, безопасно ли говорить.
— Лилит, когда ты видишь красное, что ты чувствуешь?
Я улыбаюсь. Отец говорит так, что понять его могу только я.
Он спрашивает меня о крови.
— Это похоже на эйфорию, — шепчу, вспоминая переулок и нож. И то, как впервые в жизни наконец почувствовала себя свободной.
Он глубоко вздыхает, и я вижу разочарование в его глазах.
— У меня есть друг в том мире. Я хочу, чтобы ты навестила его и сказала, что я послал тебя.