— Быстро уснула? — спросила Эшлан, ставя книгу на полку и идя за мной вниз, на кухню.
— Черт. Значит, все прошло нормально? Дом — загляденье, девочки чистые и довольные. Как тебе это удалось?
— Папа, — оборвала меня Пейсли, спускаясь по ступенькам. — Билли Гребер сказал, что «черт» — это плохое слово. И ругаться при детях нельзя. Правда ведь, Эшлан?
Эшлан поморщилась:
— Ну… правда. Люди иногда забывают.
— Может, ему надо постоять в уголке и подумать о своем поведении, как мы это делаем в школе? — Пейсли уперла руки в бока и подняла на меня бровь.
Я закатил глаза. Да ни за что я не буду каждый раз стоять в уголке только потому, что вырвалось крепкое словцо. Я и так, по-моему, делаю достаточно. Я почти не выхожу в люди, мне приходится заниматься сексом не у себя дома, я позволил Пейсли накрасить мне ногти розовым лаком и выслушивал подколы в части, я сходил в магазин и купил девочкам новые трусики — чего уж точно не ожидал от себя — и обрезаю корочки у сэндвичей, хотя прекрасно знаю: корочка — самая вкусная часть.
Но у любого мужика есть предел.
— Думаю, «угол» для взрослого — это… — я замялся, подбирая слова.
Чертовски тупо.
Глупость.
Бред.
— Не говори, папа. Каждый раз, когда ты ругаешься, ты идешь в угол. Мы не хотим, чтобы Хэдли повторяла плохие слова, когда начнет говорить.
— Ладно, — прошипел я. — Но ты-то сама ненамного старше, откуда, черт возьми, ты вообще знаешь эти слова?
Она подняла два пальца.
— Это будет стоить тебе две смены карточек. В нашем классе дают одно предупреждение, а потом ты вытаскиваешь зеленую карточку. Если повторишь — меняешь еще одну. Извини, папа, но ты уже на желтой, так что иди вот туда и подумай над своим поведением. Тебе повезло, что у взрослых нет перемен, а то бы ты на нее не вышел.
— Да ну? — вздохнул я и отошел к столешнице. — С каких это пор ты стала такой командиршей?
— С рождения, — хихикнула она. — Я пойду наверх и сделаю для тебя карточки. Так тебе будет легче себя вести, когда начнешь их вытаскивать. Билли Гребер вытаскивает кучу карточек.
Она убежала по лестнице, а я только покачал головой. Не успел войти в дом, а уже в углу стою.
Эшлан откинула голову и рассмеялась, когда Пейсли исчезла наверху, мастеря, видимо, свою чертову «цветовую систему» для фиксации моих прегрешений.
— А тебе, значит, смешно? — приподнял я бровь.
— Прости, но вообще идея не такая уж плохая.
— Да ну? — усмехнулся я.
— Что?
— Угол — не такая уж беда. Черт, иногда я бы не прочь побыть пару минут один.
— Я слышала плохое слово, папа! Теперь ты на красной! — донеслось сверху.
Эшлан провела языком по нижней губе, с трудом сдерживая смех.
— Теперь у тебя маневров почти не осталось, дружище.
— Ну конечно, — пробормотал я, облокотившись на столешницу и скрестив ноги в лодыжках, разглядывая ее.
Она заправила за ухо прядь светло-каштановых волос и улыбнулась. Черт, какая же красивая. На ней было желтое платье с тонкими бретелями, открывавшее загорелые плечи. У меня пересохло во рту, и я мысленно выругался за желание коснуться ее.
— Хэдли сегодня немного поговорила, — сказала она, наливая воду в фильтр и убирая его обратно в холодильник.
— Что? Что сказала?
До сих пор Хэдли ограничивалась лепетом, всхлипами и мычанием. Ей почти три с половиной, и я знал, что она должна говорить больше. Педиатр считал, что все дело в том, что Карла ушла, не попрощавшись, и последние месяцы перевернули их жизнь с ног на голову.
Хотя и до этого все было плохо. Их мать была эгоисткой и чаще пьяной, чем трезвой. И, как ни грустно признавать, думаю, это ударило по моей малышке сильнее, чем я хотел себе признаться.
— Она сказала «вуб тя», когда утром проснулась рядом со мной, — улыбнулась Эшлан и покачала головой, будто это было самое милое, что она когда-либо слышала. — А когда я ее одевала и сказала, что ты сегодня приедешь, она сказала «папа».
— Да ну нафиг. Серьезно? — улыбка расползлась по моему лицу, и я не смог ее сдержать.
— Папа! — крикнула Пейсли сверху. — Старайся лучше!
— «Старайся лучше»? — прошептал я Эшлан, качая головой. — Похоже, ближайшие дни будут долгими.
Пейсли сбежала вниз, держа в руках вырезанные разноцветные прямоугольники.
— Эшлан сказала тебе, что Хэдли сегодня немного говорила? — спросила она. Я отметил у нее на голове аккуратную косу, похожую на венок.
— Сказала. Наверное, ты рада, да? — я знал, как сильно Пейсли ждала, когда сестра заговорит.
— Ага! Поиграешь со мной в магнитики? — спросила она, и, клянусь, если бы она попросила солнце, я бы попытался достать и его.
— Конечно. Придется отложить душ, — сказал я, беря ее за руку.
— Ну, а я пойду к ноутбуку, — объявила Эшлан.
— Ты же принесешь нам потом кексы, правда? — спросила Пейсли, и я одарил ее взглядом.
— Эй, она и так достаточно сделала.
— Да она не просит, — улыбнулась Эшлан. — Я и правда собиралась заехать потом в Honey Bee’s и привезти им по угощению.
— Спасибо тебе за все. Ты отлично справилась. Я очень ценю это.
Черт, как же она мила, когда вот так светится, будто для нее важно, что я впечатлен.
Дочь капитана. На десять лет моложе.
Возьми себя в руки, придурок.
— Конечно. Мы здорово провели время. Увидимся позже, — она помахала рукой, направляясь к двери. — Я поменяла постель в твоей комнате.
Это должно было меня порадовать, но, честно говоря, мне бы не помешал запах лаванды на простынях.
— Спасибо, — крикнул я, пока дверь не закрылась.
— Я люблю Эшлан, папа, — сказала Пейсли, ведя меня наверх, в игровую.
— Да? Больше, чем миссис Тасли? — усмехнулся я, ведь та ей явно не нравилась.
— Конечно. Миссис Тасли пахла горчицей и солеными огурцами. А Эшлан пахнет цветочками, правда ведь? — Пейсли потянулась к полке, сняла коробку с магнитами и уселась передо мной на пол.
— Правда. Хотя горчица и огурцы тоже неплохо пахнут, — поддел я.
— Знаю. Но Эшлан как настоящая мама, а миссис Тасли как злая бабка, — заявила она, высыпая магнитики между нами.
От ее слов у меня сжалось сердце, но я хотел, чтобы она могла со мной говорить обо всем этом.
— Да? Наверное, без мамы иногда бывает трудно, да? — я взял несколько деталей и начал собирать коробочку.
— Я не очень скучаю по настоящей маме, она была не веселая.
— Не веселая? — переспросил я, наблюдая, как она достраивает второй этаж своего «дома».
— Она все время хотела спать и много кричала, когда тебя не было.
— Почему ты мне не сказала? — злость обожгла изнутри. Я знал, что Карла не ангел, но не догадывался, что она так обращалась с детьми.
— Потому что она сказала, что если я расскажу, то она не будет готовить мне обед.
— Мать тво... — я осекся.
— Папа, — сказала она, поднимая бровь и улыбаясь своей самой очаровательной улыбкой.
— Прости, малышка. Я сам пойду в угол. И извини, что не знал, как все плохо. — Черт, я, наверное, просто не хотел видеть правду. Плавал по уши в проблемах — две крошки и жена-катастрофа.